Николай не представлял, чем это может кончиться. Вокруг мятежников стоит большая толпа разномастного народу, сказывают, много пьяных. С наступлением темноты эти люди начнут безобразничать. Сие неизбежно. На исаакиевской стройке — неограниченное количество камней и поленьев. Все это пойдет в ход. Переговоров они не хотят — стреляют в парламентеров. Нападать сами не решаются. Как их вынудить разойтись? Видимо, все эти мысли беспокоили не только Николая, потому что принц Евгений, который был на полкорпуса лошади позади него, рядом с Бенкендорфом, тут же ответил на этот вопрос.
— А не попробовать ли кавалериею, Ваше величество?
— Наверное, попробуем, — задумчиво согласился Николай и шагом поехал осматривать поле боя. Он испытывал сейчас живейшее беспокойство. Короткий декабрьский день истаивал на глазах. Уже сейчас, в третьем часу, сгущалась враждебная синева сумерек. Еще немного, а далее… тьма и скрежет зубовный. Пока что всего только разбито столько–то витрин на Невском, да побито столько–то чиновников, да ограблено столько–то лавок, доносил полицмейстер Шульгин. А что они сделают потом, добрые жители Северной Пальмиры, почуявшие пьянящий воздух свободы? Это будет пострашнее пуль.
Как и в прошлый раз, появление царя на площади вызвало вспышку активности мятежников. Стали кричать громче, неразборчиво — в основном мат, улюлюканье. По нему дали несколько залпов, со стороны забора полетели камни, снежки. Кто–то в свите негромко выругался по–немецки — кажется, с принца Евгения сбили шляпу. Лошадь Николая спокойно вела себя под выстрелами, только на каждый звук вздрагивала ушами. Было бы нехорошо, если бы она нервничала, подумали бы, что он боится. Впрочем, какая разница, что они сейчас думали. Для кавалерии, кажется, узковато, но можно попробовать.
КОНДРАТИЙ ФЕДОРОВИЧ РЫЛЕЕВ, 3 ЧАСА ПОПОЛУДНИ
Кондратия Федоровича никогда так не предавали. Даже если бы Сергей Петрович донес на них, даже если бы их всех арестовали на квартирах, чего они накануне так опасались, подобный поступок хотя бы был объясним. Но Трубецкой просто не пришел. Во всей мировой истории не было подобного случая! Оболенский вяло предлагал атаковать дворец, но уже сейчас было понятно, что приниматься за это поздно. Ко дворцу согнали саперов, стало быть, планируют строить укрепления для батарей. Значит, отходить? Но куда? Рылеев видел, что толпа рано или поздно начнет бузить, взял с собой Пущина и пошел уговаривать людей разойтись. Их не слушали, начался беспорядочный крик, кто–то смачно плюнул в него, попал на воротник шубы. Пущин быстрым боксовым приемом вломил обидчику с левой руки и собирался бить еще. «Постой, Иван, оставь его, пусть он скажет за что?» — упрашивал Рылеев. В этот момент он услышал сзади страшный крик, обернулся: всклокоченный Каховский стоял с ножом в руках над каким–то лежащим на земле офицером.
— Петр, что ты делаешь? — Рылеев подбежал к нему, пытался схватить его за руку с ножом.
— Дай мне добить эту свитскую сволочь, — кричал Петр, — это шпион, и я его зарезал!
Офицер неподвижно лежал на боку, поджав колени к подбородку.
— На Зимний! — исступленно кричал Каховский. — На Зимний! Мы перережем их как баранов!
— На Зимний! — размахивал руками Вильгельм. — Ура! Бей шпионов!
— Давай–давай, — орала толпа, — бей шпиёнов! Ура, Конституция! Пали!
— Господа, — кричал Рылеев Вильгельму и Каховскому, — это не должно быть так, мы должны давать им пример, господа! Не забывайтесь!