— Ох, Царица небесная, — Матрена метнулась в свою каморку. Федор сел к столу, пошмыгал носом, помолчал, значительно посмотрел на племянника, и Серега понял, что сейчас будет ему решение.
— Ночь поспи, — Федор указал глазами на печь, — а утром шагом марш к себе обратно — с повинной. Простите, скажи, дурака, бес попутал. И надейся на волю божью да на милость царскую, крепко надейся. У нас тебе оставаться никак невозможно. Барина нашего ты, сам баил, видел, где быть не положено…
Серега горько кивал. Федор налил в два стакана господской беленькой из хрустального графина. Они выпили молча, закусили крупными листами квашеной капусты, которая никогда, по приказу барина, не переводилась в доме. Вошла Матрена, положила одежду на лавку и опять встала на свое место, к косяку.
— Вишь, как человек в гордыне своей заносится, — тихо говорил Федор, — а все от ума, от ума… Ведь чего не жилось? Жалованья полторы тыщи ассигнациями, да хоромы казенные, да две лошади, да корова, да летось свинью держали… Чего не жить? Да жисть така — помирать не надо! А теперь чего? То–то, брат! Не знаешь…
— Да где мне знать, — горестно спрашивал покрасневший, захмелевший Серега, — да где мне знать? Все пошли — и я пошел. Свобода вышла, баили, я и пошел!
— Свобода! — мрачно протянул Федор и налил по второй, — да кому она нужна свобода–та? Лавки погромили, губернахтора порешили… Не свобода, а безобразие одно!
НИКОЛАЙ БЕСТУЖЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, ВЕЧЕР
Его должны были убить в числе первых — он стоял по самому центру каре. Слева и справа от него падали люди. Оглушительно визжала картечь, и еще ему казалось, что он слышит льющующся воду — это в промежутках между залпами было слышно, как кровь выливается на снег. Он видел, как брат Михаил с остатками Московского полка устремился на Неву. Брат Александр бросился в другую сторону — туда было ближе, и он побежал за гвардейцами по Галерной. Пушки передвинули, покатили в наступление, и картечь ударила им вдогонку по узкой улице. Это было страшнее, чем на площади. Весь коридор улицы был заполнен хищными картечами, солдаты с криками бросались в стороны, прячась от выстрелов за колонны подъездов, за цоколи зданий, но железо догоняло их быстро, выщелкивая куски камня из домов, окатывая бегущих стеклом разбитых оконниц. В последний раз он видел Александра шагах в двадцати, кажется, тот пытался построить солдат и остановить бегство. Еще один залп — все рассыпались, Александр исчез. Бестужев увидел приоткрытые чугунные ворота какого–то богатого дома и бросился туда. Перед ним бежал и упал на бок — прямо под ноги — молодой гвардеец — пуля пробила его насквозь, кровь брызнула из обоих отверстий — и на груди и на спине. Бестужев, не останавливаясь, проскочил в ворота. Они тут же закрылись, и Николай Александрович только сейчас увидел, что рядом с ним стоит высокий пожилой человек в дорогом бархатном халате с кистями, видимо, хозяин дома, который как–то странно вращая плечом, задвигает засов. Еще он увидел, что человек этот однорук — левый пустой рукав халата заправлен за пояс. Он смотрел сквозь решетку на упавшего гвардейца.
— Этому мы уже вряд ли поможем, — спокойно сказал однорукий. — Могу я спросить, кто вы?
Бестужев, запыхавшийся от быстрого бега, вместо ответа распахнул на себе шинель и показал крест и шитье на мундире.
— Пойдемте со мною, — сказал незнакомец. Видимо, он выбежал из дома, услышав выстрелы, — пойдемте, пойдемте, — он, чуть прихрамывая, но быстро шел через большой двор. «Не был ли я здесь когда–нибудь? Какой–нибудь бал?» — рассеянно думал Бестужев, спеша за ним. Особняк был роскошный, фасадом на Английскую набережную, анфилада ярко освещенных зал поражала воображение. Мраморные скульптуры (эта Артемида слева — не Канова ли?), блестящие гранитные колонны, картины европейских мастеров в золотых рамах, персидские ковры… настоящий дворец.
— За мной, за мной, — покрикивал хозяин, летя вперед, только мелькали развевающиеся полы его халата, — извольте сюда, здесь нам будет покойнее.
Они оказались в библиотеке, которая сделала бы честь самому дорогому лондонскому клубу. Шкафы красного дерева неимоверной высоты были плотно уставлены тысячами книг в великолепных переплетах. Лампы италиянского стекла на низких малахитовых столиках подчеркивали уют и роскошь комнаты. Кто бы он ни был, этот неизвестный, сомнений в его сказочном богатстве не оставалось.
— Вот мы и пришли, — как ни в чем ни бывало сказал хозяин дома. — С кем имею честь?