— …но… я не могу воспользоваться. Участь моя решена!
Горчаков всплеснул руками.
— Ты шутишь! Скажи немедленно, что ты шутишь! Ты самоубийца! Жанно! — он в сердцах швырнул паспорт на стол.
— Маркиз… дружище Маркиз… Я запомню твое предложение до конца дней своих, но… мне совершенно невозможно бежать. Я не имею права оставить брата, товарищей своих… Но я сердечно, сердечно тронут!
Горчаков был расстроен настолько, что даже забыл о своей обычной манерности.
— Товарищи, братья, — он снял очки и сощурился, — …а не оставят ли они тебя, когда их прижмут, как следует?.. Ах, Жанно! Ты совершенно, совершенно не изменился. Ты всю жизнь был упрям как осел! Ах, Жанно, Жанно…
Иван подошел к нему ближе, положил ему руку на плечо.
— Еще раз благодарю тебя, но я уже все решил. Ты меня очень обяжешь, если передашь кое–какие бумаги на хранение нашему милому князю Вяземскому. Я хотел их послать прямо сейчас, но с тобой надежнее.
Горчаков молча принял от него увесистый пакет, который Пущин положил рядом с камином, но так и не решился бросить в огонь.
— Не сердись на меня, Маркиз.
Горчаков махнул рукой, торопливо оглянулся.
— Товарищи твои сейчас, как мы с тобой говорим, уже показывают на тебя. Такая глупость… впрочем, я тебе не судья.
Они обнялись.
Когда Горчаков ушел, Пущин быстрыми шагами подошел к столу, взял паспорт на имя Ивана Петровича Грибова и бросил его в камин. Все было кончено. Прощай, Лондон…
КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ, 14 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА, НОЧЬ
Карета, в которой его везли, сделала круг по центру города. Всюду были войска. Биваки стояли на Сенатской, по Адмиралтейскому бульвару, на Дворцовой, где перед зданием Зимнего были раскинуты палатки и горели костры. Поле боя. На Сенатской видны были телеги, факелы. Видимо, убирали трупы. Здание Сената чернело выбитыми окнами. И всюду солдаты, солдаты, кони, штыки. Город, занятый неприятелем. «Откровенность спасет вас, государь милостив, — сказал Дурново. — Товарищи ваши уже во всем повинились». Рылеев не собирался виниться. На самом деле он не знал, что ему говорить, и говорить ли вообще — он не сделал себе никаких планов на случай поражения — он настроился на два исхода — «победа или смерть» — и не собирался давать никому отчета в своих поступках. И тут же явилась мысль: пусть не напрасно! Надобно бросить им в лицо все, о чем думалось ранее, но в воображении Кондратия Федоровича отсутствовало лицо. Немезида или Фемида его была не только слепа — она была безлика. Может быть, он даже будет говорить с государем, но и государь был безлик. Он видел его сегодня в отдалении — конный силуэт в треуголке, ничуть не живее фальконетовой статуи. Ну что ж, медный всадник оказался сильнее нас. Потребовать казни себе, чтобы помиловали товарищей. Пусть так. И бросить им в лицо…
Карета остановилась, казаки, держа с двух сторон под руки, провели его сквозь густую цепь гвардейцев во дворец. На каждой ступени лестницы стояли часовые, ярко горели факелы. Они быстро поднялись наверх, а потом вместе с догнавшим их Дурново почти бежали по бесконечным комнатам, отражаясь в огромных зеркалах, все далее, далее, где залы становились меньше, охрана редела, и наконец открылись тяжелые двери, и он вошел. Это был, видимо, рабочий кабинет с большим столом, за которым сидел молодой человек в гвардейском мундире и быстро что–то писал. Рядом были два других стола, поменьше — за ними сидели генералы в полной форме и тоже писали. Поодаль стоял за конторкой кто–то в черном, по–видимому, секретарь, и тоже усердно скреб пером. Иной обстановки почти не было — лишь небольшая софа у окна и два больших портрета по стенам — Петр Первый и государь покойный. Было жарко натоплено, на столах ярко горели свечи, в смежной комнате — было видно в приоткрытую дверь — бушевало пламя в большом камине. Рылеев, моргая, стоял посреди комнаты. Когда он ехал, воображение рисовало ему бесконечные сверкающие залы, подавляющие своими размерами и роскошью, но их не было. Здесь ничего не говорило о том, что он находится в Зимнем дворце — в таком кабинете мог бы работать директор скромного департамента.
— Кто? — не поднимая головы, спросил человек за большим столом.
— Сочинитель Рылеев Кондратий Федорович, Ваше величество, — ответил из–за его плеча Дурново. Генералы с интересом подняли головы. Один из них, помоложе, черноволосый, усатый, как–то странно усмехнулся. Второй, с круглым остзейским лицом, напялил пенсне.
— Спасибо, Николай Дмитрич, — сказал человек за столом, — ты можешь идти.
Охрана, щелкнув каблуками и брякнув шпорами, вышла. Рылеев с жадным любопытством, которое изо всех сил пытался скрыть, смотрел на мужчину за столом, которого Дурново назвал «Вашим величеством». Это был человек, должно быть, одних с ним лет, может быть, чуть моложе, с высоким белым лбом и очень правильными (античными, мелькнуло у Рылеева) чертами лица. Все в нем было необыкновенно аккуратно — и прическа волосок к волоску, и новенький мундир как влитой, без единой складки, облегал его плечи. Из–под обшлагов мундира были видны ослепительно белые манжеты. Еще Рылеева неприятно поразили его удивительно холеные белые руки с длинными пальцами. «Эти руки, — подумал Рылеев, — никогда не знали труда физического, не держали ничего тяжеле пера или платка. И им ныне вверены бразды правления, судьбы пятидесяти миллионов людей русских!» Он уже горячо презирал обладателя этих рук.