— Подойдите ближе! — скомандовал государь по–французски. — Вы Рылеев?
Короткий взгляд светло–серых глаз исподлобья.
— Да, Ваше величество, — спокойно и сдержанно отвечал Рылеев на том же языке. Видимо, царь услышал акцент, еще раз посмотрел на него и перешел на русский.
— Кондратий Федорович? Сочинитель?
— Литератор
— Сколько лет от роду?
— Тридцать, — Рылеев помолчал и добавил: Ваше величество.
— Подожди секунду, Рылеев, я сейчас вернусь к тебе, — с этими словами Николай снова углубился в длинное письмо. «11.30. Сейчас ко мне привели литератора Рылеева, — писал он Константину, — эта поимка из самых важных». Он знал о Рылееве уже несколько часов и очень хотел его увидеть, но только допрошенный недавно Сутгоф правильно указал его адрес. Первое впечатление его о противнике было невыгодное. Тщедушный, небольшого роста, сутулый, с болезненно–желтым лицом, Кондратий Федорович показался ему жалким. Эти лихорадочно горящие черные глаза, нервный, сжатый рот. И торчит из непривычно, не по моде, маленького воротничка голая цыплячья шея. Неожиданный вожак для подобного возмущения. Николай отложил перо.
— Мы слушаем тебя, — сказал он спокойно, — со мною вместе сейчас находятся генерал Толь (пожилой немец кивнул) и генерал Левашов (черноусый тоже кивнул). Нам помогает правитель моей канцелярии Вяхирев (тот даже ухом не повел, продолжая строчить). Мы собрались здесь в столь поздний час, чтобы объяснить причины сегодняшнего несчастного происшествия. Товарищи твои были более чем чистосердечны — этого же ожидаем и от тебя. Откровенность и раскаянье облегчат твою участь — ты волен помочь нам и себе.
Повисла пауза. Рылеев должен был говорить, он даже хотел говорить, он хотел обличать, бросать в лицо горячие доводы, но в горле у него пересохло и язык не повиновался. Он ожидал всего чего угодно — криков, угроз, каленого железа — только не этого будничного спокойного тона. Тишина была страшнее всякого крика.
— Я сделал это… потому что не имел права… — начал Рылеев, — не имел права оставаться в бездействии… Я исполнял свой долг гражданина… дабы подарить России правление конституционное… — он замолчал.
— Превосходно, — сказал Николай с интересом, — и с этой целью у тебя на квартире было место сбора твоих единомышленников?
— Место сбора было точно у меня на квартире, — живо отвечал Рылеев, которого почему–то задело слово «единомышленники», — потому как я был болен. Во время болезни моей, продолжавшейся около десяти дней, посещали меня многие мои знакомые. Все единогласно говорили, что, раз присягнув, будет низко присягать другому императору. На этой мысли, каждый утвердясь, все совокупно решились не присягать…
— Ты и твои знакомые?
— Да, Ваше величество
— А откуда с вами взялись солдаты?
— Мы решили, что если солдаты увлекутся примером офицеров, что, по словам сих последних, было верно, ибо солдаты говорили уже об том между собою, то положено было выйти на площадь и требовать Константина Павловича…
— И так вы очутились на площади?
— Да, Ваше величество
— А какова связь между Константином Павловичем и конституционным правлением?
Рылеев молчал.
— Константин Павлович — единокровный брат мой, который во многих официальных и частных письмах отказался от отеческого трона. А ежели бы он его восприял, он вряд ли сделал бы это в качестве конституционного монарха. Можешь поверить мне на слово — Константин Павлович не разделяет твоего образа мыслей.
Рылев молчал.
— Вы требовали Константина Павловича затем, чтобы увлечь солдат?
Рылеев молчал. Николай встал из–за стола, резко одернул на себе мундир и подошел к Рылееву. То ли от того, что он был целой головой выше его, то ли от неожиданности, но Кондратий Федорович заметно шарахнулся в сторону.