В дом Степовых зашел он уже в сумерках, с черного хода. Все равно была опасность столкнуться нос к носу с капитаном (Как поживаете, добрейший Михаил Гаврилович? Хорошо? И я хорошо!) — но выхода не было. Лакей не узнал его, бросился прогонять.
— Молчи, Осип, это я!
— Батюшки мои! Николай Алек…
— Тише, тише! Барыня дома?
— Дома, дома! — Осип убежал. А неплохо работает маскарад, если лакей не узнал, который его уже столько лет впускает и выпускает во всякое время суток. И действительно, надвинуть картуз, замотать подбородок шарфом — и вперед. И тут в лакейскую ворвалась Люба, ахнула, схватилась за отвороты бушлата, потом стала трогать его бритые щеки.
— Что это, Николушка, что за вид? Что с тобой?
— Дома? (Имелось в виду муж. Они за эти годы так привыкли скрываться, что это было совсем естественно.)
— Нет, и не ночует. Иди в нашу комнату, я приду. Ты голоден?
— Принеси чего–нибудь, — вздохнул Бестужев и пошел наверх. Дом был старой голландской постройки, из красного кирпича, с железной винтовой лесенкой на чердак. Бестужев быстро поднялся в темноте — сколько раз он тут уже поднимался, открыл одну дверь, потом другую, от которой ключ был только у него и у Любы, и прошел в каморку. Эта каморка была узаконенным местом их любви, и здесь, а не у матери и не на служебной квартире, он чувствовал себя дома. Разумеется, при Михаиле Гавриловиче он сюда не приходил, хотя Михаил Гаврилович бы, вероятно, и не заметил, раскладывая грандпасьянс в своей уютной гостиной тремя этажами ниже. Бестужев присел на низкую кровать, застеленную ковром, и тяжело задумался. Как ни глупа, ни карикатурна была его жизнь, с общими детьми, общей женою и любезнейшим Михаил Гавриловичем, оставлять ее ох как не хотелось. Пришла Люба, принесла свечу, ветчину с хлебом и бутылку вина в корзинке. Он растопил маленькую железную печь — зимой на чердаке было холодновато. Пламя разгорелось вовсю, и он сбросил бушлат.
— Что это на тебе, Николушка, — недоумевала Люба. Когда он снял картуз и она увидела, как он обстригся, она чуть не заплакала.
— Да что это за ужас! Да ты с ума сошел!
Он начал рассказывать ей о тайном обществе, о том, что они сделали вчера, и сам поражался сумятице, в которой они жили последние две недели. Люба сидела на кровати, смотрела как он ест, слушала, не перебивая. Несколько раз он замолкал — она ждала, не задавая вопросов. Только один раз перебила:
— Так вот зачем ты ходил к Кондратию!
— Ну конечно, а ты что думала?
— Чего только я не думала, — махнула рукой Любовь Ивановна, — да лучше б так и было, как я думала…
Она подозревала, что ее Николушку друзья познакомили с чьей–нибудь молоденькой сестрой на этих вечеринках. А то были и не вечеринки вовсе. То было нечто, навсегда переворачивающее их жизнь. Бестужев поел, выпил бокал красного вина и молчал, глядя на огонь.
— А… что со всеми нашими… Александр, Мишель, Пьер? А Торсон? А Рылеев?
— Рылеев ушел раньше — сейчас он или дома, или взят. Об остальных ничего не знаю. Александра с Мишелем последний раз видел, как начали палить… Ничего не знаю.
— Что ж вы наделали, мальчики, — качала головой Люба, — как же вы о матери не подумали, как она это перенесет, бедная! Как же ты обо мне не подумал?
— Люба! — он ударил кулаком по колену. — Ради всего святого — не казни. И так сердце болит!
— А мне каково: приходит, чтобы сказать, что мы в последний раз видимся! — она замолчала и побелела. Слова, которые она только что произнесла, ужаснули ее.
— Коко! Как такое может быть? Как я буду жить без тебя?
Бестужев встал и забегал по маленькой комнате. У него все было продумано: сначала он проберется в Финляндию, потом в Швецию. Хороший капитан, как он говорил про себя, мореходец, везде пригодится. И он будет жить или в Швеции, или в Англии. А когда жизнь его устроится, она возьмет детей и переедет к нему. Просто поедет за границу, на воды — и исчезнет! И весь этот ужас ложного положения — их самих и детей — будет наконец позади. Они могут поехать куда угодно — даже в Северо — Американские Соединенные Штаты, где никто никогда и не узнает, что они не муж и жена. Они будут жить в уютном городке Бостоне, о котором ему столько рассказывали друзья–моряки, они построят себе большой дом и тоже на берегу моря, только море там не такое мелкое, серое и холодное, как у нас — там это юг, это Гольфштрем, там короткая зима и чудесное длинное лето… Люба, Любаша, Любовь моя, ты мне веришь, скажи, ты мне веришь?