— Спасибо, государь, — Саша рухнул на стул и закрыл лицо руками.
СЕРГЕЙ ФИЛИМОНОВ, 15 ДЕКАБРЯ 1825 ГОДА
Утром Серега проснулся рано, еще при свечах. Федор молча возился с самоваром.
— Ну что, проснулся, орел? Слазь…
Глаза у Федора были красные — с тех пор, как увезли барина, он так и не заснул. Наталья Михайловна лежала в опочивальне, с ней была Матрена, полночи меняла на голове у ней мокрое полотенце. Барыня долго рвалась и кричала, уснула под утро. Наконец в квартире Рылеевых наступила полная тишина — после всех этих посиделок, споров, криков, слез, все было кончено.
— Хлеба я тебе положил, соли, сала кусок, кремень, трут, ложку положил. Куда тебя пошлют, кто знает… Ты сейчас хоть чаю напейся.
Только теперь Серега понял, какое страшное дело вчера совершилось, но и поуспокоился уже.
— Да не виноват я ни в чем, дядь Федь, — тихо, но уже уверенно говорил Серега, отхлебывая чай, — что мне господа офицеры сказали, так я и делал. Ежели б я приказа какого ослушался — а так ведь… поди–тка, уразумей… своей головой–то?
— Да може и не виноват… Христос меньше нашего виноват был, а потерпел. И ты потерпи. Хорошо это…
— А это… что с барином?
Федор покрутил головой.
— На все воля божья. Люди бают, в крепости. Я уж собрал теплого белья ему, разрешат передать, поеду. Барин, как уходил, показал, где квитанции ломбарские… на жалованные перстень и табакерку. Выкупить надоть, а денег с гулькин нос… из Батова присылки не было еще.
Федор еще долго ворчал, жалуясь, сколько в доме накопилось хозяйственных дел, которые теперь все на нем, но не сказал Сереге, какая мысль пришла ему этим утром. Надобно идти в крепость, узнавать, там ли барин, и проситься прямо к Кондратию Федоровичу — сидеть с ним. Потому как барин — он, конечно, человек ученый, а по жизни — как дите малое, и за ним ходить надо… Приняв это решение, он никак не мог взять в толк, кого в этом доме можно за себя оставить. Матрена — хорошая баба, да неграмотна. Нянька с горничной наемные, счас и след простыл. Барыня… не хозяйка совсем, да еще и в горести… Девка ее дворовая, Лукерья — воровка и дура. Повар Степан — мужик порядочный, но пьющий. Вот и получается…
Серега напился чаю, оделся, взял свой сверток и готов был уже идти, но Федор остановил его в дверях.
— Да погоди ты! Благословить! Держи… с Богом!
В руках у него была маленькая засаленная бумажная иконка, которую он бегом принес из своей каморки. Серега поцеловал ее, перекрестился, не зная, что делать дальше, и Федор сам дрожащими руками засунул ее поглубже в карман его шинели.
— Матерь Божья заступница, спаси и сохрани… с Богом! Ступай, чего там…
Серега неловко расцеловался с ним (щеки у Федора были колючие с горя) и вышел на набережную. День был совсем не такой, как вчера, морозец градусов до десяти, но какое же зато солнышко! Искрился лед на грязной Мойке, да и было как–то не по–вчерашнему светло и радостно.
«А може и обойдется?» — подумалось Сереге, и с этой мыслью он бодро зашагал в сторону Зимнего, а как дошел до Дворцовой — обмер. Никогда в жизни не был он на войне, но и без этого представлял, как военному лагерю выглядеть надлежит. Вся площадь была занята бивакирующими войсками, всюду стояли палатки, вкусно пахло кострами и кашей, ржали кони, колыхались гвардейские плюмажи и пестрые штандарты, а ясное зимнее солнце ослепительно сверкало на густой щетине штыков. Красота–то какая! И Серега шел с таким открытым и радостным лицом, что никто из офицеров и не подумал его остановить до самой дворцовой гауптвахты. И какое везенье–то — прямо не входя в двери, наткнулся он на ротного своего командира, капитана Прибыткова. Капитан, правда, был вроде как не в себе — то ли напился давеча, то ли ночь не спамши — глаза красные и личность небритая.
— Стоять! Смирна! Филимонов! Откуда взялся!
И все слова навроде были заготовлены у Сереги, но, глядя в красное злое лицо капитана, подрастерялся он.
— Да я, ваше благородие… это… со вчерашними пошел… с ентими, — махал он рукой в сторону Петровской… за присягу Константину Павловичу… не знал я…
— Бунтовщик! Каналья! — выкатил глаза капитан и двумя перчатками, которые держал в руке, хрясть с размаху Серегу — сначала по левой щеке, а потом справа, прямо медными пуговицами на обшлагах по носу пришлось…
В этот момент дар речи в Сереге проснулся. Из носа его шла кровь, он ее не утирал, стоя руки по швам, но зато быстро и складно все рассказывал — и про Михаил Палыча, и про Константин Палыча, и про супругу его, незаконно пострадавшую, — рассказал про все.