— Да! О посылочках! Я ваши посылочные дела тоже знаю.
Вы неправильно делаете — большие посылки шлете. На них теперь зарятся, на большие. И в зону они редко попадают — до зоны есть кому их увести и раскурочить, большие–то. Лучше маленькие слать, вроде бандеролей. Дешевле и надежнее. Можно даже их чаще отсылать. Ясно вам? Поверьте мне. Я ведь тоже… не раз, и не один год посылки ожидала. Потому знаю… Теперь, это ж разорительно — столько вам посылок отправлять!
Вы меня послушайте, что скажу, — я ведь давно про вас знаю. И надумала. Понимаете, такие вот, как знакомый ваш, Володя…
Железнодорожник… ну, вы знаете, конечно… Такие имеют вроде кассы взаимопомощи — общак, как они это называют. И если припухают где — керюхи им тоже сидорки толкают из общака.
Ну, друзья, конечно… — Она улыбнулась. — Так ведь и тогда через обычную почту сидора, ну, посылки, не отправляют… Я вам все не могу открывать. Но вот такое предложение: вы мне сюда приносите все мясные изделия, чтоб отправить. И масло хорошее, чтоб на русское перетапливать. Я вам за это деньгами верну полностью. Вы мне адреса передадите… А дальше мое дело.
Согласны? Сахар, там, другое, что надо в зоне, — это все на местах есть. И посылать туда нет резону. Только оплатить. Так мы из общака все возьмем. Лады? Ну, тогда хорошо.
С этого дня жизнь наша с Алькой впервые показалась нам такой настоящей, будто стали мы взрослыми. И научившись всему, приступили к самой нужной работе изо всех дел. Впервые обоим, одновременно, пришла в голову мысль: не зря, не зря свела нас наша общая судьба!
Преступная власть, как тать в нощи, хватает в темноте невинных людей, ночами истязает их палачествами своими, ночью убивает в темных подвалах, и ночами же, кто определен в рабы до конца дней, отправляет закрытыми эшелонами в бесконечную ночь ГУЛАГа — на голод, на мороз, на каторжные работы: на смерть. А мы, два человека, встали на пути у этой страшной власти и научились все делать ей наперекор!..
— Не хвалися, на рать едучи!.. — иногда остужает меня Алька.
Глава 86.
В последнее время Алик очень задумчив. Молчит больше.
Даже в Мамоновском перестал мурлыкать свои кальмановские мотивчики, когда водит кистью. Теперь на четвергах у тети Катерины он — равноправный участник и самый знаменитый человек: дядя Миша Гаркави предложил ему выставку в Доме композитора — тут же, рядом, в Брюсовском. Выставка всех потрясла. Акварели было предложено продать за немыслимо большие деньги. Но вмешалась Катерина Васильевна. Она взяла себе – по указанию автора — три акварели и повесила их в гостиной у себя. Но тут же поехала к Нине Алексеевне на работу. («С деньжищами–и–и!» — продала Ефимовна). Лучше бы она туда не ездила…
Художественная мастерская располагалась в подвале двухтажного старого дома на Мясницкой, недалеко от Красных Ворот, напротив ограды палисада перед особняком Центросоюза. Освещенный лампами накаливания низкий зал, тесно стоящие столы со швейными или вышивальными машинами. В жаркой духоте сотня женщин вырезает, кроит, сшивает полотнища наградных, торжественных, мемориальных именных знамен. Кто–то вышивает ленты герба по снопам и солнцу. Скрепляет, наживляет и пришивает золотые канители и канты. Быстро собирает витую кудель в люстроподобные кисти. А мама Алика сидит перед пяльцами. И через свои минус 11 диоптрий вышивает гладью портреты вождя — самого великого гуманиста всех времен и народов, усатого вурдалака, заглотавшего Михаила Ивановича — ее любовь, ее мужа, отца ее детей… Где уж тут Оруэллу с его фантасмагориями!
Год назад, весной 1937–го, над самим Северным полюсом Иван Дмитриевич Папанин самолично поднял на флагштоке знамя советской державы. Над ледяными полями, в бескрайнем просторе Арктики полыхнуло кровью, забилось, заплескалось, заколотилось в студеных ветрищах вселенской кухни погоды шелковое полотнище с ликами Ленина и Сталина — большевистских мессий, шитыми в мясницком подвале слепой художницей Ниной Алексеевной Молчановой… А теперь вот, в том же полутемном подвале, два великих мастера — всему свету известная танцовщица Гельцер и никому неизвестная мастерица всему миру известного знамени Молчанова — ревели в обнимку, в закуте, перед вонючим сортиром… А виной тому — не мальчишка, тоже великий мастер, а сучья жизнь вокруг, не оставлявшая никакой, самой малой надежды на то, чтобы стать человеческой…
Глава 87.
А намокшие записочки мы научились не просто сушить и разбирать на них тексты, но и восстанавливать! Мясорубка набирала обороты. Эшелонов уходило из Москвы все больше.