Маршалу Жукову — тоже. Отмытое временем от Большой Крови, имя его останется и в нашей еврейской истории. Только… Давайте побережем наши слезы, чтобы пролить их над чьим–либо более достойным прахом…
Не слова же ради, в том самом стихотворении «На смерть Жукова», поэт, а значит, пророк, сказал:
Глава 91.
По проторенной от Иосифа и от мамы с папой тропке подходили новые ходоки. Приносили письма — нам, и еще те, что отправлять дальше. Расспрошенные нами, ходоки оставляли новые фамилии зэков, новые адреса лагерей, письма из которых почтой никогда не шли, отнесенные к разряду бесполезных грузов. Мы с Аликом так не думаем. Пытаемся сломать подлую практику шпалоносцев — письма отправляем тем, кому они предназначены, кто бессонными ночами ждет их, кто жизнь отдаст, чтобы только прочесть, чтобы в руках подержать, чтобы прижать к лицу… Отправляем, хотя, конечно, делаем этим ничтожно мало в сравнении с предком моим Гаазом, с мамой.
Ведь одной операцией, спасающей тоже «бесполезного» зэка, она перекрывает наши усилия за год, наверно.
А за год что только не происходит! Вот, Берия объявился.
И-и пошли–поехали в тот самый «арктический гумус» — армиями — бандиты в военной форме! Те, о ком Господа своего просила бабушка, и с ними, надо же, и сам «экономист» от «бесполезных» писем! Только, подонок, «шпалы» на «ромб» сменил, и — на тебе — замели! Молодые Степанычевы соседи по общаге смеялись: «Наш–то теперь, обратно, шпалы понесет… Только уже не в петлицах, а на горбу в зонах». Старик озлился: «Паскудство это — глумиться над бедой! Даже пусть не человек он, а самая что ни на есть дрянь. Или, поганцы, иудиных лавров захотели? Его, Иуду, перехлестнуть? Да?» Степаныч никак не мог успокоиться, прочтя в «Правде» реплику командарма Блюхера со съездовской трибуны: «…Мы с вами уничтожили кучу всякой дряни — тухачевских, гамарников, якиров… и им подобную сволочь!». — «Думает, верно, на гробах отплясавши, шкуру уберечь, — Иуда».
Берия, между тем, отстреляв полчища комиссаров, трибунальцев и шушеру с «лубянок» страны, начал выгонять из тюрем и лагерей — сотнями тысяч — зэков: тех, кто сроки свои пересидел, малолеток, женщин, инвалидов, стариков, всех, кто прежде мордой не вышел в спецноменклатуру и не замарался о нее. А из тюрем и изоляторов — всю неначальственную кильку, что сидела за следователями или за судами и «тройками». И поосвободив места, начал по новой загружать крюки конвейера.
— Степаныч! А шоферов с Варсонофьевского, ну, «козлобоев», — их не заметут?
— Это за какие такие грехи?! Они Закон возмездия исполняют. Янис–то, Доред, не соврал: есть такой закон! Мерзавцев до невозможности развелось. А им укорот требуется. И если сами сообразить не могут, что можно делать, а что делать не следует, — им объяснить надо. Слушать не захотят? Ну, тогда посадить.
— И на Варсонофьевский?
— Зачем сразу… Ты про это меньше поминай для твоего же здоровья. А наказывать следует: говорю тебе — мерзавцев развелось видимо–невидимо! Вот пример. Мы с тобой кино смотрели — называется «Веселые ребята». Они, конечно, веселые, ничего не скажешь. Теперь вспомни: где ихние коровы, да козы, да свинки пировали–веселились? Что им скармливали за столами? Ты с бабкой старой такую еду видел когда? И чтобы ее — скотине? Негоже это не то, чтобы в натуральном виде делать, но даже подумать о том. А ведь едено там и пито скотами, и изгажено до невозможности не когда–нибудь, когда еды – хоть завались! Но в те самые годы и дни, когда народ с голоду пухнул, помирал, а кое–где доходило, что детишков кушали, с ума свихнувшись. А тут им такое кино! Неизвестно мне, как где, а у нас в клубе, когда была встреча с Александровым, да с Утесовым и Орловой, им наши все сказали, что накипело, когда, отсмеявшись, сообразили что почем. Сказали: кино ваше веселое — что кусок мяса, которое кажут голодному с вашего высокого балкона и тут же псу кидают. Не так? Так, конечно.
Однако с декабря 1938–го зэки из лагерей и тюрем освобождались сотнями тысяч. Но ведь из миллионов. Из миллионов «надежно» сидевших. Теперь в нашем доме, в других домах, в которых от нас тайн не держали, все чаще и чаще появлялись освободившиеся счастливчики. Ночевали, и после одного–двух дней отдыха на чистой постели, чуть отойдя, отъевшись на бабушкиных харчах, начинали рассказывать страшное. Потом, ответив на все наши вопросы, бывшие зэки двигались дальше – к собственным домам. Если, конечно, дома эти, суть семейные гнезда, чудом не были разорены еще во время их арестов. И если в выданных им взамен паспортов справках, что «видом на жительство не служат, при утере не возобновляются», не стоит «минус» — запрещение отныне проживать в пяти, в двадцати, в сорока и даже в шестидесяти режимных городах всяческого подчинения…