А тут вдруг — герой–мститель…
Люди вокруг него неслышно переминались в промороженных шмотках, — отвыкшие от воздуха, отощавшие до скелетоподобия, потому сразу замерзшие, как только вытряхнули их из переполненного вонючего воронка. Они стояли, тесно сбившись в уже зараженную ледяной трясучкой безликую толпу, не понимая еще, быть может, не почувствовав, как всякий, впервые попавший сюда, всей трагической глубины разверзшейся перед ними — именно здесь, во дворе Бутырок — бездны ГУЛАГа. Провидением Господним мне эта бездна была раскрыта со времени моего детства…
ГУЛАГ — ГУЛАГом… Однако же… На поверку, все вокруг оказывалось не таким страшным и безысходным. Настроение мое тотчас поднялось, когда я всмотрелся в строгие ряды стоявших вокруг автомобилей. То, что я увидел, было еще одним знамением. Сбылись, получается, добрые прогнозы моего лубянского следователя Фатова! Он ведь говорил, что в настоящей, не внутренней тюрьме, какой была Лубянка, а тюрьме «обычной, нормальной», «кормить станут хорошо». Там ведь человека «обязаны физически подготовить к общественнополезному исправительному труду» в «нормальном исправительно–трудовом лагере», где он обязан будет, «в соответствии с приговором суда определенный ему срок заключения ударно вкалывать»! Потому было от чего приятно удивиться, когда на бортах автофургонов я читал, почти что ликуя и глотая тягучие слюни, такие расчудеснейшие, такие пахнувшие домом, свободой, разгуляевскими магазинами (даже буфетом на Варсонофьевском, где меня кормили вкусными плюшками с чаем) рекламные надписи! Ведь они предвещали обильный ужин или уже завтрак: «Хлеб»! — этих была добрая треть, «Молоко»! — даже молоко! «А я ем повидло и джем!» и «Школьные завтраки»!.. Господи! И такое сюда привозят: «Мороженое»! И даже… «Пейте кофе с ликером «Бенедиктин»»!.. Н-ну, дают! Интересно, для кого это — с ликером?..
Я с вызовом оглянулся на «свой» вонючий воронок… «Сосиски, ветчина, бекон. Мясокомбинат имени Микояна»… начертано было красивыми буквами по серебристой поверхности его борта…
Моя реакция на скандальное крушение гастрономических фантазий — надежд на ужин просто — оказалась настолько заметно откровенной, что люди вокруг оглянулись… Оглянулся и «Борода» — богатырской конструкции и роста скелет с повисшим на нем, поверх собственной кожи, курортного предназначения белым чесучевым костюмом. Матерчатые белые туфли надеты были на его босые ноги. Воротник рубахи «апаш» свободно лежал на воротнике пиджака. Сивая, окладом, борода в полфигуры обрамляла лицо с васильковыми глазами и подпирала лобастый стриженый череп. «Борода» погладил его. Уютным баритоном поинтересовался:
— У фас, молодой человек, проблемы какие–нибудь?
Глазки его смеялись. Но не зло. Сочувственно.
— Какие еще проблемы? — упавшим голосом я ответил.
— Конечно, конечно… Извините: Дымов Сергей Сергеевич.
Вам, простите, годик–то какой пошел? Двенадцатый? Тринадцатый?
Он опустил на мое плечо командорскую длань.
— Мне шестнадцать лет… Это я в маму — маленький. А отец у меня высо–окий. Вроде вас… Извините: приятно познакомиться. Меня звать Веня. Додин — фамилия.
— Шестнадцать, говорите? Ну, это меняет дело. Мужчина!
Кто спорит?
Он осторожно перенес длань уже на мою голову, и неожиданно мягко поворошил отросший на моей макушке ежик.
— Адам!
И тогда ко мне повернулся Касперович. Глаза у него, по рассмотрении вблизи, оказались того же цвета и рисунка, что и у Дымова. Светлее, пожалуй…
— Я фас не разтавилл чассом? Я, изфинитте, орломм над фамми парилл. Ниччего, значитт, не пофреддил? Я радд.