— Что же дальше? — спросила однажды Бабушка «возвратившегося с вод» дядю. — С подарком великой княгине, ушедшем в Англию? И с твоим любимым Сергеем Александровичем?
— Ничего особенного. Драгоценности — у законных хозяев.
Приятно делать подарки тем, кто веками почитает твой народ, а тебя — Человеком. Ну, а с князем… С ним поступаем вот по этому Высочайшему повелению, — и он показал, не оборачиваясь, большим пальцем собранной в кулак правой руки куда–то за спину себе, вверх. Там на синем штофе обоев в белой резной раме висел веселенький чертежик–проектик какого–то дворцового, по всей вероятности, летнего сооружения.
Всем проектик был ординарен — и убогой композицией, и аляпистыми деталями, и кузнечной работы завитушками-картушками вкруговую.
Но совершенно сформулирована была оценка ему — резолюция, черной тушью наляпанная–наскребанная косо, с пропусками букв и кляксами по всему полю, с росчерком: «ПТРЪ»:
«ПРОЖЕКТ СЕЙ СЖЕЧЬ! ОННОГО ЖЕ ПРОЖЕКТЕРА БИТЬ БАТОГИ НЕЩАДНО!»
Но, видно, вступился кто–то свой за бедолагу–иностранца, пожалел незадачливого архитектора, решившего, что для русского царя и так сойдет, просил сжалиться — не насмерть бить, «НЕЩАДНО» же.
Потому чуть ниже основного текста той же рукою, тоже с кляксами и пропусками, — допись–милость Петра: «ДОНДЕЖЕ НЕ УСЕРЕТСЯ!»
Глава 33.
— Вот так! Выше резолюции Петра Великого не прыгнешь!
И мы за то же фармазонство бить будем нещадно, чтобы было неповадно. Хотя бы и незадачливым мздолюбивым Петровым потомкам… А вот белье при том менять, — согласись, — это уж вовсе не наши проблемы.
С того дня, — рассказывала Бабушка, — гонял дядя Сергея Александровича, как кабана на псовой охоте. Поганую его душонку сучил на нитки, а нитки на барабан мотал. Когда же началось «славное» его московское губернаторство, Абель всех, кого князь в первую очередь нацеливался выкинуть из Москвы, — врачей, юристов, негоциантов, ученых, — людей образованных, которых очень важно было сохранять здесь, в университетском центре, рекомендовал губернатору через своего агента Смольянинова оставить в покое. Эти «рекомендации» сидящим на кукане у Розенфельда великим князем воспринимались болезненно: он взрывался, выходил из себя, хамил Льву Петровичу Смольянинову. И, — невзирая на то, что тот был товарищем прокурора Санкт—Петербурга, — не принимал месяцами. Но… многое из «рекомендованного» допустил. Историография стыдливо о том умалчивает, но в 1891 – 1905 гг. ни один мало–мальски крупный делец–еврей из Москвы выдворен не был. Большинство поменяло место жительства внутри города. Часть переселилась на собственные или арендованные дачи. Известные московские фирмачи–евреи нанимали конторские помещения внутри и под вывесками именитых купеческих и банкирских русских домов, как правило, компаньонов, имея удовольствие наблюдать беснование куражившейся толпы мародёров у разбитых витрин и разоряемых магазинов и лавок своих менее обеспеченных, а значит, вовсе беззащитных единоверцев. Исстари привычные подношения властям на всех мыслимых уровнях на этот раз оказались тщетными: вроде бы власти не брали. Брали.
Только теперь брали по–крупному, не размениваясь на золотые портсигары и экзотические изделия, — в конце концов, брал (если брал?) не какой–то жмеринский городничий или крыжопольский полицмейстер, брал великий князь, брат Императора Всероссийского. Оттого одни только меняли адреса и жили под чужими вывесками, другие шли по этапу. Работала, как всегда, чистой воды экономика. И это обстоятельство поставлено было Розенфельдом в «поминальник» Сергею Александровичу. Поэтому ни сам губернатор, ни именитые историографы заметить не изволили продолжавших мирно жить в городе и работать ученых, врачей, юристов, более восьмисот техников многих специальностей, около трехсот сестер милосердия…
Бабушка, рассказывая подробности взаимоотношений полуавгустейшего клиента их конторы, Каляемым отправленного в лучший из миров, — с его царствовавшим братом, полагала, что «изложенное выше есть тайна превеликая». Автор, естественно, тем более. На деле все оказалось иначе.
Владимир Васильевич Адлерберг в конце 50–х годов сложными путями, — через друга моего писателя Феликса Чуева и моего же названого брата маршала Александра Евгеньевича Голованова, — разыскал супругу мою, свою родственницу. И меня при ней.
После пары лет знакомств и привыканий друг к другу, в минуты откровенности, Владимир Васильевич пересказал мне выдержки из дневниковых записей отца — графа Василия Владимировича. Были они будто списком со свидетельства Анны Розы Гааз. Не содержали лишь некоторых конфиденциальных подробностей, известных только семейному финансисту. Собеседник мой был уже стар. Хил. Тридцать седьмой год доживал лишенцем в коммуналке на Пресне в жалкой для блистательного пианиста и замечательного художника технической книги роли… изобретателя тарных ящиков для овощей (он книжечку даже издал о том). И, обладая завидной памятью и настойчивостью, тайно разыскивал оставшихся в России родственников (вот и нас нашел!).