Известно: Два рода сострадания существует в природе человеческой. Первое — малодушное и сентиментальное — возможно скорее избавиться от тягостного ощущения при столкновении с чужим несчастьем; это, конечно, никакое не сострадание! Но лишь только инстинктивное стремление избавиться от видения горя, желание оградить пустым словом, подачкой, милостыней свой покой от страданий ближнего.
Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует немедленных действий, а не сентиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что в человеческих силах и даже свыше их.
Чтобы как должно поддержать дело Гааза, Абель был беспощаден к своим сановным клиентам — по сути и определению врагам тюремного доктора. Так и только так понимал и нес он свою миссию ростовщика. Кто–то должен был взять на себя тяжкую роль Шейлока. Как Иуда Искариот — роль Предателя в Божественной трагедии. Абель упорно истязал себя этим открытием: ведь и его герой тоже определен Всевышним для искупления грехов мира. До мелочей точный в делах, духовным эталоном избрал он житие Гааза. Понимая, однако, что эталон этот штучен, неповторим, он нашел еще один для повседневного пользования, несущий в себе не выдуманный аферистами коллективный разум, а разум Божественный, не допускающий никакой лжи, пусть — во спасение. Отвергающая любое отклонение от Заповедей, таковой была для него философия меннонитов.
В мешанине вселенской бессмыслицы Абель еще юношей уловил в этой простой философии истинный смысл земного существования человека труда: Жизнь человеческая для облагоражения Земли, облагорожение Земли — для Жизни. Он с почтительнейшим удивлением обнаружил, что меннониты не просто декларируют свою философию, но неукоснительно следуют ее постулатам. Потому, сам человек дела, он с первых дней своего преуспеяния на земле России направляет все свободные средства сперва на беспроцентное кредитование новых меннонитских хозяйств Таврии, Кавказа, Волыни, Хортицы.
Затем — на колонизацию европейскими горцами, крестьянами, выходцами из Альпийских анклавов, срединно–кавказских неудобий, некогда брошенных аборигенами. Наконец, он договаривается с князем Барятинским, Кавказским наместником, о приглашении евреев, пожелавших заниматься крестьянским трудом и способных приобщиться к горному фермерству, приобретать у Бзыби земельные наделы, селиться на них и обустраивать землю. И он же первым предупредил Александра II о катастрофе для российской экономики, которая непременно разорится вслед за бегством в Америку тех же голландских и немецких колонистов–меннонитов, изгоняемых вредоносным императорским Указом 1870 года, отобравшим у них единственную их вероохранительную привилегию — не брать в руки оружия даже во спасение собственной жизни. Абель не умозрительно отличал этих великих тружеников. Он прислугу в дом, он клерков в банковские конторы, он управляющих в дочерние отделения, он компаньонов отбирал только из меннонитских семей.
Мой–то Саймон, — прадед твой, — он любовью был и гордостью Абеля!.. — в который раз повторяла Бабушка… И плакала…
Да, Бабушку можно было понять, когда она отказывалась от чьей бы то ни было помощи. Но — всё равно — жили мы весело.
Хотя, конечно, бедно. Веселием было волею Катерины Васильевны посещение спектаклей в московских, иногда в ленинградских театрах. Да и кроме неё у Бабушки было много друзей в мире сцены.
Подогревалось веселье и каждодневным балдением в справочной на Кузнецком. Ответ после долгого стояния у окошка был всегда один: «Такие не числятся»
Да, родители мои и мой Иосиф не числятся! Зато вдруг зачислились у них сразу десятка полтора самых именитых военачальников — от Тухачевского до Примакова, да так, что тетки Катерины «четверговщики», никогда о политике при мне не трепавшиеся, вдруг разговорились.
Глава 36.
Начала не слышал. Поспел, когда Михаил Михайлович Яншин, бывший буденновец, тягомотно мямлил что–то о викториях Тухачевского в революционную эпоху, например, в Польскую кампанию. Рихтер его остудил, напомнив, что как раз кампанию эту все они просрали. Зато отличились славно расправой над тамбовскими мужиками, поотравив их газами! «Да только за один Кронштадт их с Троцким распять мало, подонков!» — закончил Святослав Теофилович. Максим Дормидонтович Михайлов рот раскрыл, чтобы что–то пророкотать к месту, но Ефимовна как раз впустила Рейзена и Шапошникова. Борис Михайлович еще из передней уяснил ситуацию. По–военному бодро подошел к Екатерине Васильевне. По–всегдашнему промямлил приветствие — он постоянно, целуя ручку предмету своего еще с младых ногтей молчаливого обожания, по–детски смущался. И, разогнувшись, сказал, будто продолжая разговор Яншина и Рихтера: «Армия очищается. Естественный процесс.