И все перемывали имена Тухачевского, Корка, Якира… Кто–то кого–то поздравлял с разоблачением еще одной группы врагов народа. Кто–то из осведомленных заочно поминал и каких–то Ушакова и «ледокола» Радзивиловского — следователей, расколовших подлецов. Несколько раз называлась фамилия Фриновского. Тогда я во все глаза смотрел на Степаныча. Все же было мне до отчаяния неприятно слышать эти откровения ментов с Лубянки, треплющихся о своих чекистских успехах. Но точно так же трепались о выполнении каких–то планов шофера и механики автокомбината на Новорязанской, куда водил меня сосед по двору Сегал. И как болтали о своих театральных и музыкальных делах теткины гости на четвергах! Степаныч мой молчаливый вопрос понял. И успокоил ответом:
— О чем же им разговаривать промежду собой, как не о своих делах? В чужие лезть им интереса нет. А ты не заводись. Ты арестованных знаешь? Дела их тебе неизвестны. А мне вот они знакомы. И ни чуточки их не жалко. Они, брат, из тех, кому все было нипочем. Они сроду за лесом деревьев не видели. Им мы все — пыль на дороге. Им и… другим тоже. Повидаешь с мое – поймешь. Мне из этих, что арестованы теперь, четверо хорошо знакомы. По Гражданской. Командармы — ничего не скажешь.
Только что была бы моя воля, я б их сам… этими руками… Ладно. Давай–ка поедим. И восвояси — у нас дел сегодня много еще.
Мы кое–как доели. Вышли. Когда переулок кончился, Степаныч сказал:
— Не мое это дело, однако скажу так, а ты запомни — один, никому не пересказывая. Есть такой Блюхер. Слышал, наверно.
Так он позавчера на спецприсутствии — суд так называется, трибунал — обвинил этого Корка! В чем — не знаю, секретно все.
Но если Блюхер сам обвинял своих же товарищей по офицерскому корпусу, то это, скажу тебе, верх подлости! Ну, не офицерское это дело — ябедничать на своих. И еще, ты молодой и понять это до конца не можешь, пока. Мне же скоро шесть десятков. Точно знаю: если кто с женщинами обманщик и беспомощность ихнюю использует бездумно и корыстно, тот обязательно обманет кого хочешь. И народ також. И государство. Я, брат, с летчиками и с шоферней жизнь прожил. Неправда, что все они бабники и ерники обманные. Но есть и такие. И вот, кто из них именно такой, тот никчемный человек, тот вор, если по–русски сказать. Когда услышал, кого 26 мая замели, вспомнил их художества. Что они перед государством творили — мне неизвестно. Что с людьми делали — знаю, и как с женщинами обходились — тоже знаю. Потому веры моей им нет. Нет и жалости.
— Но если у них было что–то страшное: государственная измена, например, или шпионаж? Так он — Блюхер — молчать должен был? Или как?
— Так не при трибунале же товарища своего раздевать догола! Ведь если он, Блюхер, что и знал, — он вмешаться мог и пресечь преступление на корню и вовремя. Так? Мог, конечно. Они же вместе одно дело делали. В конце концов, у одного корыта харчились! А тут, видишь ли, «свидетель» или даже «обвинитель» Блюхер вдруг важное что–то такое прознал! И, дождяся, когда у приятелей его или подельников руки и ноги позагибали и глотки заткнули, он их, лежачих, — по ребрам!
Глава 37.
…Внезапными стараниями тётки Катерины я еду в Мстиславль! Поплакав, Бабушка сдалась, вспомнив, что у меня там настоящий дед. Сняла с меня обвинение в попытке бросить ее, беспомощную и безответную, на целый месяц. «Ни фига себе – беспомощная! — прокомментировала Катерина Васильевна. — Она от своей беспомощности, попомни мои слова, всех наших переживёт еще и разыщет, да не в пример нам, трехжильным, сорвется погостевать к ним аж в саму тайгу! Но насчет безответности — случая не помню, чтобы бабку твою кто перебезответил! Поезжай! Развейся. Приветы не забудь от нас передать…»
Дороги не помню. Конечно, все, что пробегало мимо окон вагона, разглядывал во все глаза! Но выехал–то около полуночи, когда только собственное отражение в стёклах пробегало.
Единственно, что разглядывал не без интереса, — обжорство соседей, оказавшихся на поверку, мало сказать, людьми интересными. Дело в том, что тогда билетов на проезд просто так пришел–купил — было не достать. У спекулянтов их купить – требовалось натренированное умение. По кремлевско-ГАБТовской броне Катерины Васильевны билеты были только в СВПС — в спальный вагон прямого сообщения. Иначе — международный. Но цена кусалась! А Бабушка ни в какую не соглашалась обдирать и без того обгладываемую нами тетку: ее ретивое никак не примирялось с положением бедной родственницы! Никаких теткиных подарков! — таков был приговор Бабушки.