Но сходу подсуетился Степаныч, узнавший о моих планах поездки. Тем более, его ведомство бронь имело любую и в любом количестве: от того же СПВС до сидячих мест в «500-веселых» поездах грузо–пассажирского разряда (в них проще всего можно было уследить за неуправляемыми настроениями класса–гегемона). За два часа до отхода моего поезда Москва – Минск плацкартный билет на верхний диван спального вагона лежал у меня в кармане. Провожали Бабушка, не успевшая толком разгримироваться тетка Катерина, Алька и Степаныч, который приказал проводнику, совершенно одуревшему от вида теткиного раскрашенного лица, чтобы тот приглядывал за мной — внуком, и помог мне пересесть в Орше на поезд в Унечу.
Двое поврозь явившихся моих соседей тут же уставили столик пакетами с едой, бутылками и пачками папирос. И сходу приступили к трапезе, настойчиво приглашая и меня слезть к ним и вместе отужинать. Но было уже поздно, меня перед отъездом откормили на неделю вперед, в окне видно ничего не было, верхний свет вовсе был притушен. Спать хотелось… Вагон приятно качало. Колеса отстукивали что–то очень давнымдавно забытое, но бесконечно приятное и успокаивающее…
Глава 38.
Проснулся среди ночи. В окне, затянутом шторой, — тьма.
Внизу только оба ночника в головах постелей мягко освещали сидевших на диванах. Это были незнакомый мне бригадир по–езда и те же мои соседи. Шел тихий, неторопливый разговор.
Его тема оказалась близкой мне — о судьбах каких–то то ли ссыльных, то ли бывших заключенных. Я внимательно слушал бригадира — это он рассказывал…
— …Понимаешь, как получилось–то!… Вот как жить нам по–сле этого? Дом конфисковали, скотину и живность всю разобрали в колхоз. Тряпки — и те отобрали. И остались мы голыми и босыми. Так ведь зима на улице, холод! А у нас детишек по–читай с десяток. Да жена и обе невестки брюхатые. Как жить?
Помирать только. А тут еще команда с милиции — всех собрать и отправить к новому месту жительства! Шутка ли? С таким табором — и к новому месту! А место где? А нас ждет там кто?
Никто. Ну, тут, собрали, значит, загнали сперва в багажный сарай. Потом в вагоны — в телячьи. И — на Восток! Куда? Да в самую что ни на есть Сибирь — в Тюмень! Как ехали — вспомнить тошно. Одно: я сына схоронил, шесть лет было пацану. Брат – тоже сынишку малого, два года было. Другие горя тоже хлебанули порядком…
Ну ладно. Прибыли в Тюмень. Места, где приткнуться, нету. Пригнали в какой–то совхоз милицейский, а там все начальство вусмерть пьяно. А-а, — говорят, — враги народа прикатили, падлы! Ну, мы вас перевоспитуем, отучим шпионствовать, научим свободу любить!.. Вот так. И отогнали нас всех еще дальше в тайгу, за 120 километров на север, в ихнюю лесоповальную командировку. А у нас, обратно, новые покойники — еще трое детишек померло. И невестка Тамара. И так нам от всего тяжко стало, так заскучали мы — хоть руки на себя накладай… Не мы одни. Вместе с нами, с самого первого дня, еще одиннадцать семей мыкается, горе делит. И у их детишки помирают. И им хоть помирай!..
А на этой повальной командировке — ни избы, чтоб детишек и баб от мороза поберечь, — мороз–то все пятьдесят с гаком жмет! — ни топора, чтоб лес свалить и хоть костер зажечь — угреться. Все пропито, все растащено… Ну, гибель. Все. А пока мы огляделися, пока хватились — ханыга совхозный в кошевку упал, вожжи подобрал, мерина хлестнул и… Видали мы его, басурмана! Только издаля крикнул: «Захочите жить — сообразите сами, что к чему!» И как не было его вовсе…
Что ж нам делать? Как быть? Не знаю, даже помыслить не мог, что дальше с нами было бы, только на четвертый день, вечером, является к нам на табор человек. Именно на табор: мы вроде цыган поустраивалися — шалаши из жердей наломанных понаставили и лыком, — мы лыко на морозе обдирали! — лыком каркасы позавязывали, по каркасам еловые ветки понакладали.
Их же — на снег сперва внутре шалашей, а на другой день — по земле мерзлой, снег убравши. Сушняку насобирали — костры развели. Песку нашли немерзлого — в венцы его понасыпали внутре шалашей. И на песке тоже костерки поразжигали… Жить можно. Тепло. Сухо. А еда? Еды никакой. Ну, тут умельцы наши — бабы — грибков мерзлых и ягоды прошлогодней спод снего понабирали, а мы, мужики, — шишку кедровую, которая не осыпанная, понаходили… Не знаю. Не знаю…
Но вот — тут человек этот. Одет чисто, по–городскому. Конек у него резвый, сытый. И санки расписные, нарядные, с полостью. Он соскочил, и к нам. Так, мол, и так. Хочу, говорит, попросить вас подумать о моем предложении. А оно такое. Значит, недавно назначенный народный комиссар путей соопчения товарищ Каганович Лазарь Моисеич полную, говорит, переустройству делает железнодорожному транспорту. И нужны ему для такой героической работы добрые труженики. Лучше семейные. Кто труда не боится и всякую работу на железной дороге освоит. А за такой труд гарантировает товарищ Каганович полное обслуживание и высокое жалование. Конечно, приезжий свое гнет. А нам детишек нечем кормить. Но он, будто все понимает. Говорит: «Полость загните — разберете продукты.