Я задремал…
Глава 39.
Проснулся — один из пассажиров, — то ли в моём сне, то ли наяву:
………….
— Рай–раем… А ты политику партии и правительства с твоим раем не путай! Раскулачивание — оно не просто так осуществлялось. Надо было сельского хозяйчика прижать и сломать, чтоб палки в колеса истории, — значит, — не вставлял. Чтоб был он всегда управляем советской властью. И делал все для по–строения общества, а не чтоб мошну набивать и закрома наполнять свои. Вот и раскулачили тебя для этого… — сосед наставительно вещал.
— Так ведь я говорю — богаче я стал с того раскулачивания твоего!
— Богаче. О том партия и правительство позаботились. Но ведь управляем! Работаешь–то не один — единоличником, — а в коллективе. И теперь сам–один ничего не сделаешь против власти. Коллектив не позволит.
— Это почему ж не сделаю? Я все могу сделать один: например, могу все, что положено, устроить на своем участке, никого не спросясь. Мне ж не просто доверяют, — меня снова хозяином сделали на моей работе. До раскулачки я, хозяин, что хотел, то делал. И теперь, что хочу, то делаю. И никто мне не указ. Сам вижу, что надо, сам решаю, сам делаю.
— А теперь что в поезде мотаешься?
— Бригадиров не хватает. На бригадирство, да по нашей этой трассе Москва — Минск, знаешь, какие люди нужны? Доверенные! Вот из нас, из путевых мастеров, и посылают иногда.
Потом, отсюда, с поезда, кое–чего виднее, чем с пути. Вот, едем, примечаем. По своему участку, по соседским…
С какой–то затаенной радостью слушал я рассказ бригадирамастера. Я ведь все годы думал: как может сложиться наша жизнь, доживи мама, папа, Иосиф до свободы, а мы с бабушкой — до встречи с ними? Я знал уже понятие «минус». Уверен был, что придется жить в деревне. Вот в такой какой–нибудь, вроде Мстиславля. И жить так, как рассказывает бригадир поезда. Мы с Иосифом будем работать на рихтовке и уборке пути, например. Мама — в поликлинике–больнице при железной дороге. Папа — в конторе, где он будет по секундам рассчитывать движение множества поездов по скоростным железным дорогам. И бабушка с нами… Хорошо!
…В Орше меня разбудили. Проводник за десятиминутную стоянку при бесчисленных обязанностях сумел устроить меня в зале ожидания и даже откомпостировать мой билет на поезд до моей станции Ходосы. Мы попрощались. Он унесся…
Почему–то запомнились навсегда серебряные котлы, котелки и котелочки буфета в Орше, сверкавшие среди ослепительной чистоты огромного станционного зала, отделанного темным дубом. И спокойное движение пассажиров, отличное от панического мельтешения огромной массы людей на московских вокзалах. Потом был поезд Орша — Унеча. Шел он медленно. Однопутная дорога петляла среди бесконечного леса, прерывавшегося редкими опушками маленьких станций. В середине дня проводник сказал: «Приготовься!». Вскоре поезд остановился. Я выпрыгнул на перрончик и попал сразу в руки деда. Он не выпустил меня и понес, как маленького, к стоявшей у коновязи тележке, запряженной парой сивых коней. Около них меня встретила Рахиль и незнакомый мне высокий и красивый мужчина. Тут только дед отпустил меня. Я попал в объятия тетки. Она подняла глаза на мужчину, сказала:
— Познакомься! Мой друг Палей… Помнишь дядьку Ивана, Муньку? Это его сын…
Дед обнял меня, сев в тележку, да так и ехал все восемнадцать верст. Молчал. Он умел молчать… Я сидел, прижавшись к нему. Тоже молчал, счастливый. Не замечал даже красоты могучего леса, что двигался нам навстречу. И спохватился тогда, когда с холма, сквозь уходившую куда–то вниз просеку, увидал городок на противоположной горке с полуразрушенным костелом и православным монастырем в кипени огромных деревьев.
Кругом на холмах рос все тот же бесконечный лес. Белые обла–ка с синими донышками висели редко над ним. И вдали, слева от конца просеки, тоже на холме, в середине черточки садиков на Шамовской дороге я увидал домик, у которого возвышалась над улицей и над шалашами крыш преогромная дедова береза – символ моего Мстиславля и всего моего раннего счастливого детства. По–настоящему счастливого…
Впервые взрослыми глазами оглядел я дедов дом. Был он снаружи светел золотистым сосновым сиянием. Бревнышко к бревнышку положены ровными рядами могучие венцы. Ясно и открыто вознеслось высокое крыльцо. Подстать срубу стройны пазовые лесины ворот и калитки. Широкий палисад отделил дом от улицы. За его штахетной оградой — плотный заслон какого–то экзотического кустарника. И тут же, где кусты кончались, в нескольких метрах от торца дома, та самая огромная береза, что видна с холма на подъезде к городку. Ворота, коренные столбы ограды и сам сруб крыты железом. Железо окрашено в зеленый цвет. Большие окна с фрамугами и фортками обрамлены кружевной резьбы наличниками. Их плавный абрис выглядит природным наростом бревенчатых стен. Цвет — продолжением рисунка обнаженного дерева. Просторное крыльцо с лавочками по обе его стороны. Лавочки — в резных лилиях непрерываемого рисунка романтической моды начала века. Того же стиля резьба по опорным колонкам и обрамлению входных двустворчатых дверей. И то же впечатление нароста, рожденного светлым деревом. Широкие сени за дверьми. Стены в резных панелях. Но дерево их — глубокого темно–орехового тона. И характер резьбы иной — ранняя готика Богемии. И комнаты вслед за сенями в резных панелях. И вся мебель — кружево… Вот оно, это тончайшее кружево резьбы, изящные линии венских гарнитуров маленькой столовой и довольно обширного зала, нигде больше мною не виданные абрисы диванчиков и кресел, — все к месту, все, чтобы удобно было, все для радости, — вот красота эта, сработанная руками дедушки моего, отбросила покров беспамятства… Я снова, как в младенчестве, был на своем законном месте в доме предков…