Но решено было начать с вывесок. Тем более, если успеть их поменять по разным концам городка до начала раннего воскресного базара. Тогда эффект больше. Эффект, вправду, был большим. Но не в само воскресенье, а в понедельник, когда заинтересованная организация — райотдел милиции — обнаружила вместо своей вывески вывеску–рекламу парикмахерской. Кому из наших пришла в голову такая идея? Другое дело — замена вывесок на магазинчиках и лавках в районе базара никого не тронула: базарные страсти не оставляли ни времени, ни эмоций на такие пустяки. А вот милиция… Да и год был непростым – одна тысяча девятьсот тридцать седьмым был год! При всей секретности операции участники её отыскались моментально.
Глава 41.
Нет! Нет! Никто из нас никого не продал! Избавь Бог! Но все мстиславльские компании отлично были осведомлены о планах других. Где ж тут сохранить тайну? Единственно, что успели, — договорились об одном: ничего не знаем! И не слышали ничего.
Знали, не знали — это никого в милиции не интересовало.
Им зачинщик нужен был. Его быстро отыскали — «организатора контрреволюционного выступления» (!) Ефима Гликмана, «сына репрессированных в 1937 году отца Гликман Владимир
Гиршович и брата Гликман Моисей Владимирович» (так в оригинале обвинительного заключения). В связи с несовершеннолетием преступников всех вызывали в следственную часть районной прокуратуры с родителями или «лицами, их заменяющими». С Нёнькой пошла Рахиль. Со мной, — а вдруг обнаружится, что мои все тоже репрессированы, и возникнет тень убитой в этой самой милиции бабушки Хаи—Леи, — со мной в прокуратуру пошел Афанасий Иванович Палей, человек в Мстиславле не последний. Был он начальником над отрядом летчиковнаблюда–телей, прикомандированных к республиканской лесной противопожарной службе. Сам военный летчик, он в 1929 году попал в аварию, побился, был комиссован. И тогда же, по его настоянию, переведен из инвалидов в летчики–наблюдатели. В городке он был фигурой. Как–никак должность его относилась к номенклатуре пограничного округа. Он потом на войну мобилизован был в погранвойска. Теперь его присутствием и энергичным заступничеством вся наша затея с вывесками из компетенции борцов с контрреволюцией вернулась к блюстителям порядка.
Мало того, стараниями (или тем же присутствием) Рахилиного мужа деяния наши были квалифицированы как «мелкое хулиганство». Милиция ограничилась штрафом и обещанием нашим: тотчас вернуть все вывески на место. Кто мог тогда знать, что вывесочная эпопея обернется впоследствии большой бедой.
На радостях старшие мои товарищи — все тот же брат Нёнька, Сима Лерман и Фимка Гликман, — не без подначки заскучавшего по окорочкам Петрика, решили отметить это дело на чердаке пуньки Карповичей. Сказано — сделано. Бестелесными тенями проплыли мы по–над гвоздями забора. Приставили лестницу к чердачному окошку пуни… Тут как раз налетели собаки… Они сходу сообразили, что, во–первых, никуда теперь от них мы не денемся, и что, во–вторых, нас много и работы им будет до фига. Потому взялись за нас деловито и основательно: почти у всех содрали или превратили в лохмотья штаны. Гликмана и Изьку Метлина покусали за ягодицы, еще одному парню прокусили кисти рук (он этим уберег задницу), Нёньке погрызли живот… На крики и лай выскочил, наконец, сам Карпович.
Прогремели дуплетом выстрелы. Пропел очень характерным фальцетом заряд… Душераздирающе проблеял Петрик, схватившись за самый низ спины и спорхнув вниз с самого верха лестницы, куда забрался первым на правах хозяина, — заряд резаного конского волоса попал ему куда следует! Все же папа его был милиционером (о чем я до того не знал) и стрелял метко. Удирать было бесполезно — некуда и опасно, а пострадавшим неохота. Больше всех перепугался сам Карпович: в темноте и при общем гвалте неясно было кому и куда попало, кого и как порвали собаки. Ясно было только, что отвечать ему перед Петриковой мамой, пока что дежурившей в больнице. Человек военный, Карпович тут же начал от нас избавляться без идентификации личностей — не до того было: жизни ему оставалось спокойной всего ничего, до той минуты, когда мама Петрика узнает о выстреле в ее ребенка! Он еще ничего не знал о состоянии своих окороков, потому его больше всего волновали наши покусанные окорока. Надо отдать ему должное: он сходу разложил пострадавших на присыпаные сенцем дрожки и, нахлестывая резвого жеребчика, покатил к больнице, где через полчаса все счастливчики отхватили свои первые (из положенных сорока!) пастеровских инъекций.