Надо сказать, что это обстоятельство было не так важно именно у нас и конкретно для меня. Дети военных, перегоняемых армейскими законами из гарнизона в гарнизон, — пусть привилегированный, — вынуждены были часто менять школы.
Это привело к тому, что многие из моих товарищей поотстали и все без исключения были значительно старше меня. Поэтому возрастные интересы у нас не совпадали. Из–за этого не было многих естественных конфликтов. Кроме того, все хотели учиться, причем вполне осознанно: большая часть потому, что догадалась об утере времени и с тем — надежды заступить на родительские посты в престижных институтах, что впоследствии и случилось с выжившими на войне; мы — разночинцы – потому, что очень хорошо понимали: никто мест нам не уготовил. Совсем взрослые девочки занимались очень старательно. С первого дня они определились в предметах своих увлечений и теперь могли без отрыва от основных занятий спокойно предаваться учебе.
Судьба одарила нас великолепными преподавателями. Именно одарила: заведующий кафедрой математики Академии химзащиты Борис Анастасьевич Кардемский вел у нас математику и астрономию. К этому времени он уже был автором множества популярных книг по своему предмету и членом европейских академий. И в Академию он — сын расстрелянного еще в 1920–м ксендза — попал только из–за своего блестящего знания великой науки. С нами он был ровен, прям, откровенен и требователен.
Мы с первого дня полюбили его.
Та же Академия позволила украсить новую школу еще одному своему педагогу — Берте Соломоновне Ганнушкиной. Она вела у нас биологию. Ей мы все обязаны знанием серьезнейших основ медицины, в том числе — практической. Врач по образованию, она, как и Кардемский, была профессором по складу своей души, а не по велению руководства кафедрой Военной академии. Так же, как Борис Анастасьевич незаметно ввел нас в храм профессиональной космогонии, так Ганнушкина привела всех интересующихся в классы нормальной анатомии Первого московского мединститута. Конечно, была некая заслуга в том и нашего директора Арона Моисеевича Радунского, математика и сибарита в смеси с неумеренной, постыдной для бывшего чекиста административной «осторожностью». Как говаривал еще один наш педагог Григорий Вениаминович Каценеленбоген,
«Арон Моисеевич, дострелив последнего своего подследственного, вычистил наган, начинил его шоколадом и, повязав бантом, отложил навечно в вазочку…». Банта и вазочки я не видел.
Но натруженный и хорошо очищенный маузер на ковре над тахтой в квартире директора по Армянскому переулку я наблюдал часто, когда Арон Моисеевич приглашал нас к себе на «месячные беседы». Математиком он был сильным, добротным: из его классов многие стали профессионалами, и ученики любили его предмет. Человеком он был добрым, много более добрым, чем должен был быть директор очень сложной школы. Земля ему пухом — в 1954–м я успел к его болезни, а потом — и к похоронам…
Незаметно нас пленил словесник и преподаватель литературы Александр Захарович К. Тяжелый астматик, он читал по–этов, ритм стихов которых совершенно сбивал его с дыхания, и без того порушенного болезнью. Но чудо! — все, что он прочел за три года, — все осталось в нас, очень разных, навсегда. Литературу он знал, будто сам лично участвовал в ее создании на протяжении веков, — такое вот впечатление оставалось от его лекций. Оно мне было знакомо по тому же впечатлению от рассказов моего отца. Но там была иная природа чуда. А здесь мы будто пили эликсир… Александр Захарович умел убеждать… не убеждая вовсе. Иногда даже соглашаясь с тем, против чего намеревался уберечь собеседника. И когда убеждаемый спохватывался, оказывалось: убедил его Александр Захарович в том, без чего не прожить, вознамерившись обрести порядочность.
Мы знали: он окончил Московский университет. Затем еще одно высшее учебное заведение. Мировая война не позволила ему осуществить задуманное им. Он был русским человеком. Место его было — в окопах. На той войне он потерял двух сыновей. На гражданской, в которой он не участвовал из–за увечья, — по–следнего сына…
Теперь из университета он ушел из–за болезни. И к нам пришел потому, что жил рядом, — он не переносил поездок городским транспортом.
В 1944 году, под Мурманском, погибла его единственная дочь — хирург военно–морского лазарета. Старик не сломался: он встал с постели и… был рукоположен в епископы православной церкви, возвратившись в нее после сорока лет мирской жизни…
В 1955 году — от бабушки — он узнал о моем возвращении в Москву, приехал за нами и увез к себе, в Сергиеву Лавру, на месяц. С того времени тепло этого человека грело нашу с Ниной — моей женой — жизнь. И вносило в нее тупую боль — острая уже утихла: «чужой» человек, долженствующий, по вере его, презирать нас с бабушкой, — так все это понималось, разъяснялось и внушалось, — оказался одним из самых близких и тоже спасителем, а «самые свои», сбежавшие от нас родичи, все предавали и предавали… уже по инерции.