Но это — потом, потом…
Глава 48.
Теперь школа № 353 по Бауманской (бывшей Немецкой) улице… Перво–наперво педагоги. Мне очень повезло с классным руководителем. Им судьба определила историка Григория Вениаминовича Каценеленбогена. Когда–то он сам готовил себя к банковскому делу. Еще раньше его готовили в раввины — в Мюнхене он окончил религиозную и технологическую школы.
В России он продолжил еврейское образование. События в Екатеринославле, участником коих ему пришлось быть, потребовали его немедленного отъезда куда–нибудь, где его не знали. Он выбрал Москву, благо здесь его никто не знал и выдать не мог.
И по стипендии еврейской общины поступил на коммерческий курс университета. Война, которую он прошел с 1915 по 1918 годы, прервала учебу. Тем отчаяннее он взялся за нее и в 1920 году получил диплом… историка. Коммерсантов тогда отстреливали.
Теперь–то я понимаю: по канонам советской педагогики Григорий Вениаминович преподавателем истории быть не мог. Его уроки были часами литературного пересказа подлинной истории человечества. Действующие учебники он использовал как лоции к наркомпросовским методичкам для проведения своих поразительно интересных рассказов сквозь теснины рифов идеологических табу. Картины воссоздаваемых им исторических событий были объемны и ярки. Исторические фигуры — реальны и узнаваемы. Неудивительно, что рассказываемое Григорием Вениаминовичем запоминалось навсегда — оно ведь и не выдавалось им за лекцию, урок, и нами не воспринималось как занятие, а было только рассказом о всегда удивительно интересных происшествиях! Причем, рассказом волшебника, только что бывшего свидетелем событий… Ну, как снова не вспомнить папу?!.. Только и здесь природа чуда восприятия была иная совсем… Каценеленбоген был одним из тех евреев, которого люто, до коликов в подбрюшьи, ненавидят все без исключения интеллектуалы–антисемиты, природа которых не догадалась одарить их: с таким умением и изяществом пользоваться их родным языком. Его чтения начинали вдруг казаться декламацией белым стихом. Фразы были построены как Ботичеллиевские прорисовки, а голос — ровный и сильный — проникал в душу. Великолепная фигура этого цицерона с Немецкой улицы, спокойно–внимательные глаза под гильотинными веками, тонкие пальцы правой, опущенной вдоль бедра сильной руки, перебирающие массивный сгусток брелоков, чуть согнутая в локте левая рука, погруженная в боковой карман спортивного кроя пиджака — белого, коричневого, серого, рубчато–пестрого, по сезонам и настроениям, — чем не вершина помыслов? Для мальчишек — с кого делать жизнь; для девочек — с кем ее делать… Но человек этот был еще и недосягаем для внешкольного общения. Где–то не в школе располагались трассы полета его интересов. Не на нашей, и не на высоте таких, казалось бы, интереснейших людей, как Кардемский, Ганнушкина, Александр Захарович они проходили… Но где же тогда?
Этого никто не знал. Наши с бабушкой каждодневные заботы оставляли мало времени на столь высокие материи. С раннего утра до ночи мы занимались земной рутиной. Потому я не участвовал в школьных дискуссиях на эту тему. А просто любил Григория Вениаминовича — не за что–то, а потому, что он существовал. Я даже не думал обсуждать это обстоятельство со своими близкими — я ведь не изменил никому своей новой привязанностью! Меня одно беспокоило: а вдруг о моих чувствах к нему узнает сам Григорий Вениаминович?! Надеялся, что он в них не разберется, — ведь его полюбили многие, и все это напоминало сеанс одновременной шахматной игры, когда сидящие за множеством досок салаги надеются на разброс внимания гроссмейстера. Ничего подобного! Григорий Вениаминович был человеком внимательным. И тоже меня полюбил. Другое дело, объект его внимания должен был хорошо учиться. Должен был беречь бабушку!!! (Он, оказывается, ее знал!) Много чего надо было. Например, нужно было тактично объяснить моим интеллигентным товарищам, что некоторые дефекты лица Берты Соломоновны — не предмет джентльменского обсуждения. Впереди у них — защита отечества, чреватая увечьями, на лице, в том числе.
И что? Это дает повод другому поколению джентльменов обсуждать дефекты лиц джентльменов сегодняшних?..
Он был рыцарем, Григорий Вениаминович. По–рыцарски любил, по–рыцарски награждал. Подойдя медленно к особо отличившемуся ответом ученику, он отстегивал от массивной цепи на жилетке большие серебряные часы с музыкальными боями и автоматическими крышками, сработанными средневековыми мастерами его родного городка Ландесгоута, и вместе с массивной гроздью брелоков опускал в его дрожащие руки…