И Максим Дормидонтыч как–то пророкотал многозначительно на одном из тети–катерининых четвергов: «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных…» (О. Мандельшам).
Глава 49.
…Новое приглашение в прокуратуру.
В тот раз следователь был явно разочарован. Но в присутствии почетного чекиста–деда, породненного со свидетелем аж самим Фриновским, особо не выпендривался. Сам дед мое по–ведение одобрил: я ни слова не сказал больше о тех двух по его ведомству.
— Хватит им, что в протоколе свиньями означены. И прежде, чем листы подписать, он свое замечание сделал: чтоб копию протокола, где про пьянку сказано, прокуратура отослала официально по месту службы граждан, — не одной шоферне за пьянки отвечать!
— Так ведь они, Степаныч, пили не сильно. И коврик не загадили.
— Они пили! Они постоянно в командировках свинячествуют. Вырвутся от семьи–то и со службы, и давай заливать. Из–за этого всех нас позорят. Людям в морду тычат — учат всех, как жить. А сами пакостничают. И вот такие вот липовые дела придумывают или, того хуже, провоцируют… Ты иногда думаешь, что не все наши — сволочь? Или полагаешь — все как есть? Так, брат, нельзя. Если б все — тогда вообще жить было бы невозможно. Есть и нормальные, правильные и справедливые люди.
Но за другим дерьмом их не разглядеть. И дерьмо это надо выгребать и наказывать. Кому–то выгребать, кому–то наказывать…
В этот раз Губерман был собранней, поджатей. Или втык схватил?
— Сейчас проведем очную ставку с проводником вагона.
И скороговоркой сообщил правила поведения. Степаныч насторожился. Губерман подошел к двери, приоткрыл ее, пригласил:
— Гражданин Федоров!
После формальностей он спросил сидевшего напротив проводника:
— Вот, свидетель Додин утверждает, что оба пассажира – Игнатов и Гришин — были сильно пьяны и даже вели себя непристойно, а вы в ваших показаниях ничего об этом не сказали.
Наоборот, показали, что ничего особенного в купе не происходило. Как вас теперь понимать прикажете? Или вы тоже участвовали вместе с бригадиром поезда в пьянке? Или свидетель Додин клевещет на граждан Игнатова и Гришина? Ну, неправду показывает?
Федоров, угрюмый мужик с усталым серым лицом все по–видавшего и ничему более не удивляющегося человека, прикрывая рукою зевок, сказал:
— Сколько можно говорить — никакой особой пьянки в купе не было! Особая пьянка, это когда имущество казенное громят, когда стекла в вагоне бьют или, допустим, морду проводнику или официантке в ресторане. И тогда вызывается милиция на остановке и составляется протокол. А когда просто пьют и на пол гадют, или на постели, — это обыденно во всех наших вагонах. Если на такое поведение реагировать, времени проводнику не хватит ни на что больше. Все.
— Ну, хорошо. А как же повел себя начальник поезда, если, все же, пассажиры пили?
— Он правильно повел. Взошел в купе, предложил успокоиться, дать проводнику прибраться. Все.
— И вы прибрались в купе?
— Сколько можно… Не входил я в купе! Туда начальник по–езда взошел. Еще он чего им говорил — не знаю. Он мне не сказал после, как из купе вышел. Я не спрашивал. Неинтересно. Работать надо.
— Спасибо. Вот тут распишитесь, — Губерман показал на листы.
Проводник внимательно прочел протокол, подписался. Вышел. После него листы еще внимательнее просмотрел Степаныч, подписался. Пододвинул мне: «Просмотри!» Я, не читая, подписал бумаги. «Читать надо! — вдруг рассердился старик. — Не контрольная по арифметике — судьба!»
Губерман, показалось, одобрил замечание почетного чекиста. Предупредил:
— Сейчас мы проведем очную ставку с гражданином Майстренко.
И тотчас конвоир ввел в комнату нашего начальника поезда. Его было не узнать: так изменилось лицо его — похудевшее, осунувшееся, вовсе потерявшее выражение. Даже руки похуде–ли и будто ссохлись. Прежде аккуратная форма была смята, висела на нем мешком, у шеи торчала бахрома из разорванных ниток на месте отпоротых петличек… Он кивнул мне.
— Садитесь, гражданин Майстренко, — строго сказал Губерман.
Те же формальности, что и при Федорове–проводнике. Вопрос Губермана ко мне и к Майстренко: знаем ли мы друг друга? И новый вопрос:
— Свидетель Додин, что вы можете рассказать по поводу антисоветских высказываний арестованного Майстренко?
И насторожился. Ждал. Снова подтянулся Степаныч. Майстренко, показалось, не реагировал. Я повторил слово в слово мой рассказ — пересказ монолога Майстренко при первом вызове следователя. Вот теперь бывший бригадир поезда оживился, вздохнул свободно. Покосился на Губермана. Тот сидел неподвижно.