Свыше грабежа!, как говаривали приблатнённые друзья по двору моего дома 43 по Новобасманной. А племянник его абы с кем не якшался! Так–то!.. Вот это вот представление, что племянники члена Политбюро знают, что делают, позволило Яунзему поучить младшего — Юрку — уму–разуму, а самому Володе Жданову отличить ото всех, в том числе от «чистых», еврейскую девочку–соученицу Дору Левину, и полюбить ее беззаветно… Человек серьезный, и, как оказалось, однолюб, он трепетно–нежно относился к ней. В мае 1941 предложил ей стать его женой. Война вмешалась и разрушила их планы. Володя погиб осенью, при отступлении под Псковом. И родители его настоя–ли после войны, чтобы Дора поселилась у них — это у родного–то брата сталинского жандарма и оберпалача. Мало того, Володины родители сделали все, чтобы Дора, тяжело заболевшая после известия о гибели жениха, встала на ноги, подготовилась, поступила и с отличием окончила юридический факультет университета. Они дожили до ее замужества с племянником Катукова и успели еще раз настоять на устройстве этой молодой семьи в их большой ленинградской квартире, куда они возвратились после отставки Сергея Александровича, и там жили вместе с ними и с внуком Володей… Такая вот пастораль…
А пока, осенью 1937–го, мы приходили домой к Володьке Жданову, в квартиру их родителей, что помещалась в корпусе на территории Военно–химической (или Химзащиты) Академии, которой Сергей Александрович был начальником. Квартирка была простенькой, серенькой. Никто ею всерьез не занимался. Четыре небольших комнатки были под завязку загружены книгами — только узкие проходы да четвертушка столовой оставались для людей. Сам комбриг Жданов отсутствовал дома с раннего утра до полуночи. Мать Володи и Юрки — профессор 2–го Мединститута — вообще являлась Бог знает когда. За три года я видел ее, быть может, раз десять.
Иногда приезжал брат Жданова. Начальник его охраны заходил первым, проходил по комнаткам, оглядывал наши, уже знакомые ему лица, уходил: территория Академии из–за ее специфики охранялась и без того строго. Родственник, зайдя, валился на старый диван — заплывший жиром огромнобрюхий боров, он не умел стоять… Был он малословен. Никогда никого в разговоре не перебивал. Умел слушать. Только говорил резко, убежденно–зло. И все разговоры, которые при нас вел он с братом или с племянниками, плелись почему–то всегда вокруг каких–то церковных тем. Я так понял, что он был в добрых и доверительных отношениях с главой церкви, которого часто по–сещал и принимал у себя. Однажды после очередного рассказа
Андрея Александровича о дискуссии с ним, Володя ляпнул:
«Тебе, дядя Андрей, своих попов не хватает?». Тот не ответил, только покосился на племянника. Потом — даже не в тот день – Володька сказал мне: «Истину ищет у церковной шоблы! Не знает вроде, кто у нас в попах ходит». Я замечал за Володей такое вольнодумство, не имевшее, однако, продолжений в наших с ним разговорах. Мне было интересно в этой семье – можно было рыться в книгах, можно было задавать вопросы и получать на них ответы…
Наш класс, правда, только пытливую его часть, частенько приглашали в Академию на экскурсии. Особенно интересными были они для любителей химии и биологии. Экскурсии вела Берта Соломоновна. Вот там, в одной из аудиторий, она подвела меня к книжному шкафу, отомкнула его… В ее руках я увидел книгу — учебник по постоперационной консервации черепномозговых травм, написанный в 1914 году мамой. Я от бабушки и от друзей семьи знал о нем, как, впрочем, о всех других ее книгах. Но теперь впервые увидел одну из них вживе — я держал ее в руках…
Глава 52.
Берта Соломоновна поняла мое состояние. Ответила на мой немой вопрос–мольбу: «Я не могу отдать ее тебе! Ну, никак не могу: это единственный экземпляр, он за спецхраном! Но еще один есть у Юриной и Володиной мамы… У нее вообще есть многие учебники твоей мамы — мы по ним учились, наше поколение… Поговори с ней. Мне кажется, она догадывается. Только будь осторожен: она не так проста в этих делах, как Сергей Александрович».
Спросить у Людмилы Ильиничны о книгах мамы я стеснялся — не из–за предупреждения Берты Соломоновны: «не таких простых» я не боялся. Но страшился разрушить доверительные отношения, сложившиеся между мной и этой доброй семьей.