Прошел год. Я молчал о книгах. Но вот — день рождения Юры.
Мы с подарками являемся к Ждановым. Веселое застолье, даже чересчур: Юрка не знает удержу, когда добирается до выпивки.
У него и лицо заматерелого алкаша — все в винных веснушках и рябинах. И тело, поразительно напоминающее то, что описал Горький в «Матери» об отце Павла: мягкое, дряблое, будто во–дой налитое. Юра — бесконечное горе семьи, тихое горе — в принципе, очень не тихое, когда Юрка надирается. И вот теперь, опрокинув очередной лафитник под страдальческим взглядом матери, он неожиданно каркнул: «Жлобы! У Бэнки мать с отцом в ваших лагерях гниют, а вы от него книги ее в сраном спецхране прячете! И еще хвалитесь — учились по ним! Ни хрена ничему вы, жлобы, не выучились: у него от матери даже засраной фотки не осталось — все замели! И вы в чекистов играетесь — последнее от него затырили, не хотите или боитесь материны книжки ему вернуть ворованные! Подо–о–онки!». Он замычал, рыкнул по–зверски, вырвался из рук отца, выбежал… Я — следом, только не за ним, а к воротам, к вахте — на улицу. Стыд рвал меня в клочья, вцепившись огненными когтями в мозг. Где–то уже на улице Радио, куда неизвестно как попал, меня догнал и крепко схватил Володька… Обняв меня, он долго молчал. Руки его бились отбойными молотками… Потом он заговорил. Его условие было таким: или я возвращаюсь немедленно к ним домой, или… или… Или я дерьмо последнее!
— Ты способен сообразить, каково сейчас маме?! Ты это можешь уразуметь?!.. Не пойдешь — и я не пойду! Уйду к Дорке!
Мы вернулись. Яунзем с Исааком притащили совершенно невменяемого Юрку. Дежурный врач усыпил его. Потом бросился в спальню к Людмиле Ильиничне. К нам вошел Сергей Александрович. В руках у него была стопа маминых книг. Я встал навстречу ему. Он сложил их передо мной.
— Юра зря раскричался: мы давно собирались передать их вам, Бен… Это книги вашей мамы, забирайте их!.. Людмила Александровна боготворила вашу маму.
Однажды поздним темным вечером пришел за мной пацан — позвал к пахану, Володьке—Железнодорожнику. В сарае под голубятней сидел на койке страшного обличья человек, по–казавшийся в прыгающем свете «летучей мыши» великаном.
Черная с проседью цыганская борода закрывала лицо и полгруди под клетчатой рубахой. Все остальное было во тьме, даже глаза под мощными надбровными дугами. Володька кивнул мне. Велел:
— Садись. Бабка–то жива–здорова?
— Спасибо, здорова.
— А ты не стой, сядь. Небось не сильно переедаете–то со старой, а? Живете–то как? Ты — малой, она — во–он уже какая старая! Чем живы?
— Тетка Катерина помогает. Еще какие–то люди. Живем.
— «Какие–то»! Своих нету, что ли? В бегах живете? Почему ко мне не пришел? Боисся?
— Нет, не боюсь.
— Правильно! Никто тебя силком с твоей судьбой до нас не потянет. Теперь вот — человек с ПЕЧЕРЛАГа объявился, ксиву тебе от брата притаранил. Возьми. — И протянул мне свернутую трубочкой бумажку.
Руки у меня затряслись сильно. Глаза то ли копотью от «мыши» покрылись, то ли пылью… Но записку развернул и прочел.
— Не плачь! Ты мужик… Ксиву отдаю насовсем, если будешь каждый Божий день приходить и сидор бацилл до дому относить от сестры. Так?
— Не знаю… Бабушка может не разрешить…
— Может. Только почему она себе разрешала родителей моих содержать, когда гепеушники на Мологу выслали? А? В натуре?
— Я попробую. — И покосился на бородатого, который из ПЕЧЕРЛАГАа.
— Попробуй. Теперь, если кто к брату поедет — мне скажи.
Так будет правильно. И еще. Есть работенка как раз для тебя, здесь, у пекарей…
Сифонька! Сифонька нашелся! Сифонька жив! Я к бабушке прибежал–взлетел с запиской… Он на лагпункте, на лагпункте!..
Он «в одном из лагерных пунктов УХТАПЕЧЕРЛАГа!» Бабуш–ка, кинув меня на Катерину Васильевну, поспешила на Север.
Она пропадала там почти полтора месяца, но за это время, преодолев тогда еще гужевой путь из Котласа до реки Ижмы, добралась в Чибью (ныне Ухта), где прорвалась к Иосифу. Наш «Наркомпочтелевский» оракул за два года на общих прилично дошел, заболел чахоткой и пригнан был на центральный участок, где его взяли по рекомендации слышавших «хипеж с Шаболовки» в недавно организованный зэковский театр. Бабушка подкормила Иосифа из своих рук, приодела его тепло. И, очаровав начальство, в том числе театральное, бросилась в Москву: у нее было стойкое предчувствие, что она меня снова потеряет…