— Какой же из меня Сусанин, товарищ народный артист…
Живем–то посередь говна самого, у тех вот ваших адовых печей, будь они прокляты. И нет нам прощенья. А ты — Сусанин!.. Я ведь тебя сквозь вижу, добрый ты человек. — Снова бороду и усы огладил…И заплакали оба…
— Вот видишь, — сказал, не утирая слез, Максим Дормидонтыч, — «середь говна», а не выпачкался! Много ли таких? Тут от говна этого — сто верст, а будто окунаются в него ежечасно…
Спасибо тебе за ребенка! — и опять обнял старика… — Ты, пожалуйста, приходи в воскресенье на Елоховскую, к заутрене. Я там пою при хоре. Мальчик покажет.
— Да уж показал, товарищ народный артист. Мы с ним на твои концерты в Богоявленский храм больше двух лет ходим.
Тем более, бесплатно.
Никто этому откровению не улыбнулся: все про нас всё знали.
Глава 67.
Тут к роялю подошел Марк Осипович Рейзен. И под великолепный аккомпанимент Елены Фабиановны Гнесиной спел своего Мефистофеля… Реакция старика была поразительна: он встал, подошел к певцу и неожиданно попросил… спеть с ним на два голоса «Летят утки…». Я никогда не слышал голоса Степаныча и не мог предположить, что он тоже умеет петь. То, что в тот вечер я, мы все услышали, было необыкновенно сильно и трогательно. Только годы спустя, в которые слышал я не раз этот щемящий сердце напев–жалобу, смог я понять всю глубину чувств человеческих, некогда создавших этот удивительный гимн народной доброты. И разглядеть, наконец, душу человека, прилепившегося к затравленному ребенку и спасшего его от звериной жестокости системы…
Весь вечер и почти всю ночь просидели они рядышком – два совершенно непохожих друг на друга человека. Ни прежде, ни потом — после многих лет небытия — не видел я, чтобы сухой
Рейзен с кем–нибудь позволял себе столь долгую беседу у стола. Это было так необычно, что даже не очень стеснительная Елена Фабиановна Гнесина не позволила брату разговор их прервать, а Михаил Фабианович из Питера приехал еще и ради того, чтобы встретиться с Рейзеном уже на нашем сборище. Но, думаю, и он не пожалел своего времени, слушая сменявших друг друга за роялем молодого Рихтера и старика Гольденвейзера. Александр Борисович играл своего любимого Бетховена.
Бетховенские «штучки первого периода», кажется; один из опусов ре–мажорной сонаты мастер повторил за ночь несколько раз… Настроение вселенской скорби заполнило пространство тети–катерининой квартиры. Потому таким божественно прекрасным показался «Сон Брунгильды», исполненный Святославом Рихтером… Вообще, в этот вечер Святослав Теофилович играл только любимого Грига — какие–то мне незнакомые части из той же симфонии «Сигурд Иорсальфар»; из «Пер Гюнта» дорогие мне ещё по Александру Карловичу вещи; из «Одинокого путешественника»… Показалось ему, однако, что аудитория не настроена слушать норвежские танцы… И он исполнил неожиданно «Траурный марш», но шопеновский. Доиграть–то ему дали, но занятый столом Дормидонтыч, жуя громко, резюмировал:
— Будто какого генерала хороним. Ты бы, Славик, тот же марш, только Грига сыграл!
Я про хоронимого генерала раньше слышал от кого–то. Но Максим Дорьмидонтьич был прав. И Святослав Теофилович просьбу «центрального баса» выполнил. Тут следует сразу кое–что прояснить. Мягкий звук в имени Дормидонтыча — Дорь–мидонт–ь-ич — не прихоть его носителя. Он из настоящих чувашей. Народом своим гордился. Не забывал его. Он даже писал сказки для детей на старинном чувашском языке. И эти мягкие звуки в его имени — дань языковой традиции народа. А вот эпитет «центральный» к его воистину страшенному по мощи и по–разительно низкому по тембру баса тетка Катерина по–музыковедчески не воспринимала. Она никак забыть не могла самого истинного чуда, потрясшего однажды паству и клир храма Богоявления в Елохове. Тогда, на пасху 1923 года, в должности протодиакона, проговаривая «Многия лета–а–а!», Михайлов чуть «откинул заслонку» своей во истину иерихонской трубы. Большая люстра храма зазвенела угрожающе… По–плыла кругом, на манер маятника Фуко… И враз задымила угасшими свечами — будто вихрем их задуло! Только расторопность служек и бдительность тут же ворвавшихся в храм милиционеров спасла множество молящихся от увечий и, кто знает, от смерти: паника, возникшая в набитом до отказа пространстве, была быстро утихомирена. Люди по–немногу успокоились.