Глава 68.
Нет, Генрих Густавович не недруг племени отца моего: он честный человек; просто, он никому не спускает подлости.
«Немец же!» — так на все вопросы отвечает Бабушка о Нейгаузе. Как отвечала на стремление мое узнать еще об одном воителе из армии маминых сподвижников по «Спасению» — о моем покойном Александре Карловиче Шмидте: «Немец!.. Этим все сказано, Бэночка…». А я подумал: «А что скажет она после фильма «Профессор Мамлок»? А? Вложит она тогда все тот же смысл в понятие «немец»?» И сам ответил себе: «Конечно же, смысл был бы тот же, но… омраченный тем, что внесли в неизменное понимание сущности великой нации ее выродки». «В конце концов, — наставляла Бабушка, — не из–за одного же стремления жить за счет этого трудолюбивейшего народа и не для того же, чтобы грабить его, пользуясь десятилетиями наработанными им социальными благами, рвались евреи в немецкие земли. Тянуло, может быть, и нечто более высокое: великая культура. Таинственные, если их не очень стараться и не хотеть понять, традиции, оберегаемые трепетно и свято, которые уберегли народ в чудовищных многовековых европейских трагедиях. Прочнейшие семейные отношения — основа духовного могущества нации. Разнообразнейшие и тончайшие искусства!
А ведь вот уже сто лет эти самые «рвущиеся в немцы» соискатели будто бы приобщения именно к немецкой, и ни к какой иной, цивилизации и культуре, — решив, что сами они уже немцы истинные, начали… «культурный штурм» незыблемейших для немцев традиций».
Мне не забыть, как укутавшись в Бабушкин плед, «которому сто лет в понедельник», страдающий от приобретенной в начале 30–х годов в тюремном карцере астмы, Владимир Павлович Эфроимсон просвещал меня. Вычитывая подчёркнутые им абзацики из каких–то журналов, книг. И из переложенных закладками порядком потрепанных тетрадей в голубую мелкую клеточку некоторые очень волновавшие и огорчавшие его еще больше выдержки из статей. Все — об «идиотском поведении недоумков и просто наглецов» из еврейских общин Австрии и Германии.
— «…Итак — среди евреев много талантливых людей, но, к сожалению, они, в большинстве своем, не ставят свои способности на службу обществу…» Это я‑то не ставлю?! — он вновь попытался отшутиться от очередного пароксизма кашля… — «Как правило, это атеисты и материалисты, революционеры и демагоги, гоняющиеся за модой и супермодернизмом и призывающие к разрушению старого мира, так бережно и трепетно сохраняемого и охраняемого немцами!.. Евреи, в том числе женщины, выступают в первых рядах поборников ликвидации институтов брака и семьи, с упоением отдаются празднествам и увеселениям…» — Владимир Павлович вздохнул хрипло, я до сих пор слышу этот тяжелый, как у очень усталой лошади, хриплый вдох… Протер лицо взволнованно. — «Они верили, что смогут одним махом избавиться от своего прошлого и на его развалинах вкусить чужой, но сладкой жизни… Евреи не были органической составной частью европейской культуры, они просто–напросто присвоили себе результаты культурного прогресса после революций 1789 и 1848 годов. Они не стояли у истоков европейской культуры, не понимают ее. Потому становятся антисемитами не только оголтелые фанатики, но и те, кто чтит свое прошлое и противится тому, чтобы евреи присвоили себе его плоды..
— И что за юдофоб написал такое? — сумничал я…
— Э-э! Если бы «юдофоб»! Это, мальчик мой, написал сам Хуго Бергман! И написал не просто в какой–нибудь статейке в «Божий свет, как в копеечку», а выплеснул в доверительном письме еще одному большо–ому еврею: профессору Карлу Штрумпфу — человечине, человечеством уважаемому, как, впрочем, и сам Бергман…
— Но это — далеко не все. В 1912 году вот в этом вот журнале — у меня подстрочник его — очень активный и уважаемый сионист Мориц Гольдштейн написал вот что: «…Захват евреями контроля над культурной жизнью Берлина — газетами, театром, миром музыки — означал, по существу, самозванную узурпацию контроля над духовной жизнью немецкой нации, которая никогда не давала им, — … нам, следовательно, нам, мальчик!.. — на это мандата!.. Несомненно, — заканчивает Гольдштейн, — в долговременном плане, такая ситуация создавала опасность для самих евреев, поскольку и литература, и искусство должны быть неотъемлемой частью и самым сокровенным выражением чувства родины, нации и исторических традиций…». Видишь?