А что наш псевдо–президент? Уничтожить саму Гельцер не получилось. Подвел очень развеселивший Сталина «факт террористического нападения» Катерины на том самом приеме, где она швырнула в калининскую рожу каслинского настольного Мефистофеля. Кроме того, не его эшелона была эта женщина-орлица. Однако, как всякий рыцарь революции, повеселясь верноподданно вместе с хозяином, он силился испакостить ей жизнь. Так, со времени их последней встречи, сцена ГАБТ навсегда закрылась для нее. У нее не отняли ни кремлевки, ни апартаментов в святая святых театра. Ей скрупулезно выплачивали содержание «Народной артистки». Но вымарали из репертуара. И она, назло правящей сволочи, слепнувшая день ото дня, бесстрашно, не видя границы рампы, исполняла свои терпсихоровы пируэты на подмостках колхозных клубов и районных домов культуры. Танцевала самозабвенно, во всем величии своего таланта и никогда никому не покорявшейся гордости.
Совершенно старуха — слепая, не поднимавшаяся с кресел, — она за 27 дней до кончины, поблагодарив собравшихся на ее 85-летие гостей со всего мира (в квартире они не помещались, мы их вводили и провожали «повзводными» колоннами), сказала мне громко:
— Пройди к нему! Пусть он скажет тебе, как гордится мною. Иди!..
Она уже забыла, что его — портрет — выкрала та же мразь, что убила ее ученицу. И что ясноглазый человек умер двенадцать лет назад…
Глава 71.
..Неожиданный и очень приятный гость — Майстренко!
Пришел не сам — с супругой Стефанией Якимовной. Показалось, что она много старше Игната Степановича, — такое серьезное, настороженное и поначалу недоброе выражение застыло в ее больших, с поволокой стального цвета глазах. Но только показалось. Уже за столом под Бабушкиным руководством управляясь с тарелками, она согрелась, убедившись в нашей доброжелательности и искренней к ней и ее мужу расположенности, и чудесным образом помолодела. Недоброта взгляда ушла, настороженность осталась. Она верить не могла счастью, который раз в ее недолгой жизни подло изменившему ей.
Столько и вот так незаслуженно жестоко битая судьбой, она поверить не могла, что нашлись люди, вырвавшие ее семью еще из одной, казалось бы, необоримой беды. Ее не то чтобы слома–ли, но смертельно ранили веру ее в возможность жить человеческой жизнью. И она, рассказывая о несчастье, рухнувшем на стариков, на детей ее, и теперь вот на мужа, расплакалась навзрыд — до крика, до истерики и даже до глубокого, страшного обморока. Выбросила из себя слезами и беспамятством весь тот раздавивший ее груз горя, что так неожиданно и… счастливо ли… исчез в одночасье, как исчезает вдруг боль или прерывается страшный сон… Не веря ни в само это исчезновение, ни в то, что ее горе когда–нибудь может исчезнуть и развеяться!.. Все это она выкрикнула нам, высказала… Чем мы могли ей по–мочь?! Помогла по крику прибежавшая Минна Яковлевна, старая медсестра Сперанского, жившая в подлестничной каморочке у общей кухни. Она ввела Стефании что–то успокаивающее.
И сразу поняв причину срыва, — она на лицах наших была написана, — стала показывать несчастной женщине фотографии моих родных, Бог знает где обретавшихся, Иосифа, который «только что нашелся»… Гостья успокоилась. Улыбнулась одними глазами. Обняла бабушку.
— Мы, знаете, чего пришли–то вдруг? — сказала она громко.
— Мы кабана закололи. Мы сала вам принесли для вашего дела
Святого. Для отсылки. Нам Степаныч рассказал все. Вот. Возьмите — поотправляйте людям. Право — Святое дело…
Глава 72.
Читал я все, что в руки попадало. Читал днем и даже ночью — под одеялом, освещая строчки маленьким карманным фонариком, чтобы бабушка не засекла: она беспокоилась за мои глаза. Со временем, стараниями Степаныча да и собственными моими и тетки усилиями, в нашем начисто ограбленном доме начала вновь собираться вполне приличная библиотека. Пришлось даже срочно мастерить большие стеллажи под книги.
Конечно, я до закрытия в полночь просиживал в Пушкинской библиотеке. Просматривал откуда–то доставшуюся библиотеке
Клуба строителей периодику XIX века и начала века нынешнего. А если необходимо было поглубже окунуться в зыбкое болото истории собственного моего государства времен революции, гражданской войны и двадцатых годов, я заходил в библиотеку партпросвещения в Бабушкином переулке (ныне ул. Лукъянова). Фонд там был огромен. Картотека содержалась в совершенно непостижимом порядке. Уютные залы небольшого особняка, отделанные резными панелями черного дерева, создавали атмосферу покоя, который ничто нарушить не может.