Как-то краем уха он услышал, что его отец в свое время оказал отцу Еньми большую услугу.
А если это так, то тот был просто обязан помочь встать на ноги осиротевшему мальчику. Живи беззаботно, пока есть возможность! Нет никакого резона вникать в управляющую людьми тайную силу золота. Его еда, жилье, книги и так далее должны быть оплачены и оплачиваются. Так зачем задумываться над тем, что приходит само, когда нет необходимости беречь или копить «собственные» деньги? Молодой наивный глупец, никчемный книжный червь.
Слово «я» для Менджюна имело особую окраску. Для него понятие, означающее вещь, существующую сама по себе, или «вещь в себе», не включало такие повседневные предметы, как еда, обувь, носки, одежда, одеяло, постель, взнос, табак, зонтик и прочее в таком роде. За скобками всего этого оставалось нечто окончательное и неоспоримое. Для желторотого идеалиста-философа Менджюна этим «нечто» было исполненное смысла и содержания слово «я». Отец не был включен в это «я». Так же, как и мать. В мире «я» живет один только Менджюн. Его «я» — не Площадь, а изолированная комната, точнее, одиночная камера, где нет места больше никому, кроме хозяина. Будь сейчас жива его мать, он все равно не смог бы впустить ее в свой внутренний мир, в эту изолированную комнату. Исчезло пространство, где они могли бы общаться с матерью. Причина в том, что в природе не существует места, где живые встречаются с мертвыми. Путь к живому отцу тоже наглухо закрыт. Площадь, где тот обитает, находится совсем в другом поселении. Между ней и Площадью Менджюна понатыкано множество пулеметных гнезд, и у него никогда не возникало даже мысли о том, чтобы отправиться к отцу. Потому что он не верит Площади. Где, при каких обстоятельствах он хотел бы встретиться с неожиданно возникшим отцом? Ответа на этот вопрос он не знал.
Через два дня его вызвали к следователю. Полицейский сидит напротив, облокотившись на стол, и пристально разглядывает Менджюна.
— Где учишься?
— В университете.
— Факультет?
— Философский.
— Философский? — переспрашивает следователь, скривившись.
Лицо Менджюна пылает. Издевательское отношение задело его, и, чтобы скрыть свое возмущение, он смотрит через голову полицейского в распахнутое окно. Во дворе шумит листочками тополь, ветер играет ветками, колышет листву. Хорошая пора — май. И зачем он в такую пору здесь, в этой мрачной комнате, и почему вынужден молча сносить насмешки этого типа? В обычной жизни он бы даже прикурить не попросил у какого хама. И все по папочкиной милости. Спасибо! Когда они еще жили все вместе, Менджюн почти не видел отца. Его не было дома месяцами. Шанхай, Харбин… Юные годы свои отец провел в Китае, а после освобождения Кореи почему-то переехал с семьей в Сеул. Если бы не этот переезд, мать, вероятно, сейчас еще была бы жива… Как знать…
— Так, так… Ты на философском, значит возможно, и с учением Карла Маркса знаком?
— Простите? — поглощенный своими мыслями, Менджюн не расслышал вопрос полицейского.
Следователь разозлился и грохнул кулаком по столу:
— Ах ты, сволочь! Уши забиты дерьмом, да? Спрашиваю, ты знаком с марксизмом?
Ситуация накалялась. Менджюн чувствовал, как у него горит лицо и увлажняются глаза.
— Молчишь?
В комнате повисла тишина.
— Ты что, змееныш, думаешь, я тут шутки шучу?
Менджюн с трудом выдавил:
— Не знаком…
— «Не знаком»?! Отец помешан на марксизме, а сынок ничего не знает!
— Философский факультет имеет свою программу. Нам не преподают марксизм.
— Возможно. Но ты сын оголтелого «красного» и с детства воспитывался в коммунистическом духе. Так ведь?
— Когда отец жил с нами, я никогда не слышал от него ничего подобного.
Человека по жизни ведет душа. Дутой этих двоих — отца и сына — вели их разными дорогами, которые нигде не пересекались.
— Ладно. Ты часто получаешь вести от отца?
— Что?
— Нy, мерзавец, ты глухой, что ли? Плохо слышишь?
Менджюн стиснул губы, ему было трудно дышать, что-то горячее поднималось в груди, его замутило.
— О каких вестях вы говорите?
— От твоего отца или об отце.
— Но откуда?
— Тебе лучше знать.
— Вы спрашиваете одно и то же, но у меня нет другого ответа.
— Что такое? Нет ответа? Да ты понимаешь, где находишься? — следователь вскочил с кресла и встал перед Менджюном. Тот испугался и непроизвольно вскинул руки, чтобы прикрыть голову от возможного удара.