Так обстояли дела у Менджюна в то время, когда хозяин трактира сообщил ему о моторке. В темном пропахшем рыбой трюме он взволнованно думал, что едет на новую неиспачканную Площадь. Это был перелом в его жизни, но и в такие моменты люди спят. Он заснул и увидел во сне новую Площадь с бьющим фонтаном в центре. Прозрачные струи воды переливались всеми цветами радуги. Вокруг на клумбах цвели крупные садовые цветы, над которыми, жужжа, кружились пчелы. Казалось, не только пчелы, но и сама жизнь радостно кружит между цветами. Тротуары блестят чистотой, тут и там стоят прекрасные статуи. На скамьях сидят и отдыхают влюбленные. Прелестная девушка любуется фонтаном. Он тихо подходит. Она оборачивается на звук его шагов. Он узнает ее — это его любимая, но никак не может припомнить имя. Его охватывает смущение. А она, видя его растерянность, берет его за руку и смеется:
— Забыл, как меня зовут? Это не важно.
Действительно, не это важно, главное, он знает, что она — его любимая.
Ласково заглядывая ему в лицо, она спрашивает:
— Отчего так поздно?
Менджюн не знает, как ответить. Надо срочно придумать оправдание:
— Опоздал, но ведь пришел!
— Конечно, я очень рада. Я не обидела тебя своим вопросом?
Менджюн обнимает ее…
На Севере его встретила серая Республика. Вопреки его ожиданиям, это совсем не была Республика красная, словно заря в Маньчжурии, и никто здесь не горел желанием переделать судьбу страны. Еще больше его удивило то, что коммунисты не хотели ни гореть, ни проявлять энтузиазм. Он впервые начал это четко осознавать, когда по указанию партии стал ездить с лекциями по крупным городам Севера. Школы, заводы, дома политического просвещения — всюду, куда бы он ни приехал, слушателей было много. Но что это была за аудитория? Усталые, не проявляющие никакого интереса к жизни люди, совсем не те героически встающие на трудовую вахту ради обновления своей республики и преисполненные революционного подъема граждане, о которых трубила официальная пропаганда. На этом фоне его патетика производила обратный эффект. По указанию партийного отдела пропаганды текст его лекций многократно переделывался. В итоге он неузнаваемо изменился, превратился в набор набивших оскомину пропагандистских фраз, зато его официально утвердили инстанции. То же самое изо дня в день твердила официальная коммунистическая пропаганда.
— Товарищ Ли Менджюн, в конспекте ваших лекций ничего не говорится о том, что вы сами видели и испытали в Южной Корее. Не упоминаются ни кровопролитная борьба, развернутая в горах Тхэбэксан, ни трагическое положение южно-корейских крестьян, изнывающих от произвола кровожадных помещиков. Вот, взгляните. Их пресса дает обильные материалы на эту тему, — с этими словами заведующий отделом пропаганды взял со стола газету и развернул ее так, чтобы Менджюн мог прочитать заголовок.
Это была свежая газета из Сеула. Крупный шрифт заголовков на третьей странице: «Крупные боевые успехи в горах Чинсан», «Взято в плен 20 человек», «Захвачено большое количество оружия и боеприпасов». Это знакомо. Отдел хроники. Откровенно говоря, пока жил в Сеуле, он не особенно вчитывался в такие разделы. Он смутился, невольно покраснел, как провинившийся ученик перед строгим учителем. Он знал, что слишком зациклился на своих мелких умствованиях, не стараясь выйти из их узких рамок.
Устроившись на работу в газету «Нодон синмун», орган ЦК Трудовой партии Кореи, он был полон решимости начать новую жизнь. Для этого после работы подолгу задерживался в читальном зале, прилежно занимаясь самообразованием. В течение первой недели от корки до корки прочел «Краткий курс ВКП(б)». Среди партийных работников эта книга считалась самой модной политической литературой, и ему самому не хотелось отставать от других в политучебе.