— Как это случилось? Мне не верится, чтобы ты мог сотворить такое.
Тхэсик поднял обезображенное лицо и сквозь щелки заплывших глаз пытался рассмотреть Менджюна, как бы сам удивляясь, почему очутился в подобном месте.
— Рассказать, как все было на самом деле?
— Конечно! Как прежде, когда между нами не было никаких секретов.
— Первое, что скажу — не могу поверить, что вижу тебя здесь, что это ты тут сидишь.
— Понятно. Видимо, во мне что-то такое было и раньше, раз я оказался тут. Но ты-то?
— Нечего смотреть на меня свысока. Каждый мог бы так поступить. Но не каждый использует свои возможности.
— Стоит ли твоих жертв и мучений южно-корейский режим?
— То же самое я могу спросить и у тебя. Стоит ли приносить себя в жертву ради сомнительного кресла в северокорейской политической системе?
— Гм… Не нужно переспрашивать, только отвечай на мои вопросы.
— Действия человека — аттестат его человеческой зрелости. Не только достойные живут и действуют на свете…
— Что ты имеешь в виду?
— Некоторые искусственно взращивают свои видимые достоинства.
— Жаль, что южнокорейский политический Олимп проглядел такого горячего патриота, как ты. Если откровенно, я просто черной ненавистью ненавижу всех, кто находится здесь у нас под стражей. В Южной Корее такое изобилие патриотов, а жизнь не только стоит на месте, но и деградирует.
— Не обидишься, если я скажу, почему?
— Говори.
— Потому что ты и тебе подобные переметнулись на другую сторону баррикады.
— Спасибо. Но ты-то остался?
— Не-ет, я очутился по эту сторону баррикады только двадцать пятого июня, когда вы развязали войну.
— Поздновато спохватились. Ушел ваш поезд. Есть просьбы ко мне?
— Единственное, о чем попрошу: кончай меня быстрее. Пыток больше не выдержу. Если у тебя сохранилась хоть капля жалости, расстреляй меня поскорее. Лучше умереть. Готов хоть прямо сейчас.
— Даже если никто не узнает о твоей смерти?
— Я тебя не узнаю. Северная Корея сделала из тебя бесчувственного циника. Я просто больше не в силах выносить физические муки, потому и прошу тебя поскорей покончить со мной.
— Честно скажу, никакой жалости к тебе не испытываю. Теперь мне ясно, какой барьер лежит между нами. Когда плохо мне — тебе весело. И наоборот, тебе плохо, а я веселюсь. Сейчас, выходит, мой черед смеяться над тобой.
— Я и не подозревал, какой ты злодей.
— Злодей? Ты прав. Даже больше: не злодей, а демон, дьявол. Твои слова ласкают слух! Единственная в жизни возможность прослыть дьяволом. И я не упущу эту возможность. Хочу быть дьяволом, исчадием ада. В нашей неразберихе моих полномочий вполне достаточно, чтобы облегчить твою участь, но я не хочу этого. Мне не улыбается рисковать своей шкурой для спасения сына бывшего благодетеля. Тебе не кажется, что раз я добровольно, без принуждения пришел работать в контрразведку, этот факт говорит уже о многом? Я хочу заново родиться, пройдя через горнило войны. Думаю, из этой войны никто не выйдет с чистыми руками. Вполне сознательно хочу, чтобы мои руки были обагрены кровью, чтобы одичавшее сердце переполнилось ненавистью и злобой, чтобы глаза видели только людское отчаяние, а уши слышали крики боли. У меня никогда не было и сейчас нет кумира, которому я бы поклонялся, которому бы слепо верил. Так было на Юге, так было и на Севере. Никакой разницы. На Севере я полюбил одну женщину. Я верил ей, а она предала меня. Я не осуждаю ее. Просто еще одно проявление человеческой слабости. Она дала трудновыполнимое обещание и не смогла сдержать слова. Она сейчас в Москве. Теперь я совершенно один на всем свете, у меня нет никого и ничего. Но что-то быть должно. Такая стерильная пустота среди этой мути просто противоречит законам физики! Я должен ухватить хоть что-нибудь. Что конкретно — никакого значения не имеет. Только полный дурак возвращается с войны с пустыми руками, без трофеев. Как тот ленивый раб, помнишь, из Библии? По крупицам буду собирать. Не сидеть же сложа руки и ждать, милости от партии! Вот этими руками я вырву у войны столько, сколько нужно, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь. У войны жестокие законы, и так было всегда. А тут возникаешь ты, нежданно-негаданно, сынок моего бывшего благодетеля. Неизменный спутник безоблачной юности, с которым я делил и радости, и горести. Какими прекрасными были страницы нашей юности! А я хочу растоптать все это моими грязными солдатскими сапогами, подпалить это здание, наполненное гнилой моралью, гори оно дотла! Тогда только я смогу убедить себя в том, что я — закоренелый преступник, хотя по северокорейским меркам я, получается, «народный герой, овеянный немеркнущей славой». Я хочу опутать себя по рукам и ногам цепью тяжких преступлений, совершенных собственными руками. И это будут не проступки, что заложены в самой природе порочного буржуазного общества, а настоящие, сознательно творимые действия, подлинные уголовные преступления. Я хочу сам пройти через эти родовые муки. И ты, Тхэсик, внесешь свой вклад в новое мое рождение. Сейчас наверху, в моем кабинете в томительном ожидании сидит твоя жена. Она тоже поможет этим мучительным родам. Известно же, что человек рождается на свет через женщину. Другого пути не существует, согласен?