— Я же говорила, что спит!
— Странно, — расслышала Тамара шепот Алексея. — Ладно, пусть спит.
Как ни подмывало оторвать голову от подушки и бросить ему что-нибудь язвительное, неимоверным усилием воли ей удалось себя сдержать. Лишь когда в тамбуре стихли шаги, она перевернулась на спину и уставилась в темный потолок. Сон не шел: в ранний по меркам общежития час то тут, то там слышались голоса, где-то играла музыка, громко хлопали двери. Под этот аккомпанемент в Тамариной голове проносились мысли об учебе, о том, какой тяжелый предстоит семестр, сколько придется сделать чертежей, а инженерную графику она не жаловала. Вспомнилось детство, сегодняшние родственники, которых за год с небольшим успела полюбить. Как, впрочем, и они ее: стоило только заикнуться о консультации у травматолога, и вопрос решился в ту же минуту. Вот только оценит ли Радченко ее старания? Чуть свет побежала его спасать, а он, оказывается, не больно-то и нуждался.
Стоило Тамаре вспомнить Алексея, как настроение изменилось. Она буквально ненавидела и себя, и его, и Ляльку Фунтик! Даже засыпая, не смогла отрешиться от запечатлевшейся в мозгу картинки: Лялька прижимается к груди Алексея, маленькими тонкими пальчиками касается его кожи. И сама она вся такая маленькая, изящная…
Твердо решив вычеркнуть из памяти неприятные воспоминания о минувшем воскресенье, на следующее утро Тамара начала новую жизнь: «Я должна стать другой, — сказала она себе. — Первое — похудеть, второе — стать независимой от чужих желаний и поступков. Надо научиться любить себя. Самый благодарный и самый долгоиграющий вид любви: сколько живешь, столько себя и любишь, — усмехнулась она, взглянула на часы и отключила будильник. — Без пяти шесть. Самое время».
Перво-наперво Тамара села на жесткую диету: отказалась от мучного, от жареной картошки, от всего, что содержало хоть каплю жира, и, самое тяжелое, от сладкого. Любое лакомство в один момент стало запретным, а чувство голода она заглушала с помощью расписанного буквально по минутам распорядка дня: не пропускала ни одной пары, все конспектировала, после занятий шла в читальный или чертежный зал и выполняла абсолютно все задания.
Но самых больших усилий в борьбе с собой требовал бег по утрам, который Тамара ненавидела с детства. Вставала она теперь на сорок минут раньше и, пока все спали, успевала пробежаться по глухим окрестным улочкам, принять душ и одной из первых попасть на занятия. Постоянно подогревая в себе азарт доказать всем и в первую очередь себе, что человек она — самодостаточный, Тамара все чаще чувствовала желание побыть в одиночестве. Покидая институт вместе с вечерниками, она заглядывала на минутку в комнату, оставляла вещи, брала зонтик и отправлялась гулять по ночному городу. Углубившись в свой внутренний мир и наглухо застегнув его от внешних раздражителей, она бродила по безрадостному маршруту, название которому было «куда глаза глядят», и возвращалась в общежитие лишь к самому закрытию.
— Томка! Ты влюбилась, что ли? — в четверг в перерыве между лекциями дернул ее за рукав Мишка Трушкин. — Я договорился, чтобы тебя прослушали и второй вечер нигде не могу найти. Приходи сегодня к семи на репетицию в старый актовый зал.
— Какую репетицию? — словно очнувшись, спросила Тамара и, поставив сумку на подоконник, непонимающе посмотрела на Мишку.
— На факультетскую. В пятницу — день первокурсника, концерт. Покажешь песни, что в колхозе пела.
— Зачем?
— Как «зачем»? — в свою очередь удивился Мишка. — Чтобы все услышали… Ты же классно поешь! Я только заикнулся Ларисе, она сразу сказала тебя привести.
— Ах, ты об этом, — сообразив наконец, в чем дело, хмыкнула Тамара. — Спасибо за заботу, только я пою для своего удовольствия и лишь тогда, когда сама захочу.
— Ну так захоти! Чего капризничаешь? Цену набиваешь, что ли?
— Понимай как хочешь, — спокойно ответила она. — Но заставлять себя делать что-то против собственной воли не собираюсь. — Не вдаваясь в объяснения, она подхватила сумку и пошла дальше по коридору.
— Ненормальная, — обиделся Трушкин. — Потом пожалеешь.
— Может быть, — даже не обернувшись, пожала она на ходу плечами.
Петь Тамара начала с детского садика. Первые воспоминания о себе, как ни странно, были связаны со сценой: вот стоит она на ней, ослепленная ярким светом, и никак не может рассмотреть внизу папу с мамой. Во втором классе Тамара поступила в музыкальную школу, а через год педагоги рекомендовали родителям отвезти девочку на прослушивание в республиканскую школу при консерватории: очень уж талантливый ребенок. Гордясь признанием данного факта, мама тем не менее наотрез отказалась от предложения, добавив, что она против всякой богемности, да и вообще карьере певицы не позавидуешь, слишком там все ненадежно.