А маленьких двухсигнальных светофоров-карликов и вовсе было бессчетное количество; киша и соединяясь в наземные фиалковые гирлянды, они простирались до самого горизонта и там уже вплетались в блистающе-зыбкий ковер ночного города.
2006-й март, 19-й день
Вадим позвонил мне часов в пять вечера. Он был взволнован, и голос его не предвещал ничего хорошего; попросил встретиться в кафе рядом со своим домом через полчаса.
— Скажи хотя бы вкратце, что ты узнал, — не выдержал я.
— Хорошо, скажу. Этот человек — Григорий Аверченко. Ее муж.
— Что?!
— Да, да, ты не ослышался. Оказывается, он никогда не погибал, а жив-здоров, и вернулся, чтобы забрать ее у меня.
Вот что рассказал мне Вадим, когда я пришел на встречу.
Утром, в девять часов утра он проснулся от того, что в прихожей кто-то поворачивал ключ в замочной скважине; он протер глаза, взглянул на чуть приоткрытую дверь своей комнаты и увидел, как на секунду узкую, мерцающую дневным светом щель заслонило платье Дарьи. Через пару секунд дверь открылась и тут же захлопнулась.
На счастье ночью Вадим заснул одетым, в кресле, и теперь, не теряя времени, мог следовать за своей девушкой.
Когда он вышел из подъезда, Дарья была уже в отдалении, на другой стороне улицы; проголосовала и взяла маршрутное такси. Вадим быстро остановил машину, проезжавшую мимо, и попросил водителя ехать следом.
Дарья вышла в самом центре города, в начале Суворовской улицы, затем прошла еще несколько кварталов и свернула к дверям кофейни.
За столиком у окна ее ждал вчерашний мужчина. Сейчас, наблюдая с улицы, Вадим мог тщательнее рассмотреть его лицо…
— Это был он, я абсолютно в этом уверен.
— Откуда ты знаешь? Дарья когда-нибудь показывала тебе его фотографию?
— Нет, я сам как-то увидел его изображение. У Дарьи есть кулон. Однажды она оставила его на ночном столике, среди своей косметики. Я открыл его и увидел фотографию, а под нею гравировку: Г. А.
— Да, — согласился я, — значит, и правда нет никаких сомнений. Но Боже мой, это же просто… просто… у меня нет слов… Что было потом?
— В кофейне они провели полчаса. Затем вышли на улицу. Я предполагал, что она отправится к нему, но ошибся — они поцеловались и попрощались. Я последовал за ним. Мы долго плутали — (он почему-то никак не хотел возвращаться домой, а решил прогуляться по городу, и, в результате, где мы только не побывали, даже на местной железной дороге!) — но все же когда-то это должно было закончиться. Он снимает меблированную комнату на южной окраине города. Я сумел выяснить адрес.
— Ты говорил с Дарьей, когда вернулся домой?
— Конечно. Я сказал ей, что следил за ней, и мне все известно…
«Что тебе известно?» — спросила она. В ее голосе слышался испуг.
«Этот человек твой муж. Григорий. Я узнал его».
Она побледнела и долгое время не хотела ничего говорить, но потом, видно, поняла, что теперь отрицать что-либо не имеет смысла. Она сказала:
«Я узнала, что он жив две с половиной недели назад, — при этих словах лицо ее озарилось счастливым проблеском, но затем тотчас же сделалось совершенно серьезным — Дарья посмотрела на меня, и лишь когда я приметил сверкающую зеленую заколку, ту самую, которая пряталась в ее волосах и в день нашей первой встречи, я понял, куда перебежало счастье с ее лица, — я прошу тебя только об одном: мне нужно пожить здесь еще месяц. Потом мы с ним уедем».
Бессмысленно было спрашивать ее, уверена ли она в своем выборе, — я видел, что совершенно ничего для нее не значу; все, что между нами было, моя любовь к ней, совместная жизнь — все это было забыто и разом перечеркнуто. Да, она любила своего мужа, и я должен был ее отпустить, но я не видел в ней никаких колебаний, а следовательно она всегда со мною лицемерила и просто боялась остаться одна.
Мне хотелось знать, зачем теперь, когда он объявился, ему понадобилась конспирация. Как ему удалось спастись и почему он дал о себе знать только сейчас? Я спросил ее.
«Вадим, я прошу тебя, если ты меня любишь, отпусти и не проси, чтобы я сообщила тебе больше».
«Мне кажется, я имею право знать», — возразил я.
«Это не моя тайна, пойми. Когда все будет закончено, возможно, я расскажу тебе».
Возможно? Снова я, как и несколько дней назад, почувствовал рождающуюся во мне ярость. Меня ни во что не ставили, ни во что не хотели посвятить, да еще при этом просили об одолжении.