За то время, пока дядя говорил, Гордеев успел несколько раз зевнуть, и его открытый полурот, образовывая прямой угол, напоминал птичий клюв, но как только молодой человек понял, что Великовский затронул тему творчества, хотя бы и даже чисто с практической точки зрения, — в искусстве Николай Петрович никогда не разбирался, и его слова о «тонком темпераменте» и «весьма неплохой картине» являлись оценкой дилетанта, — профиль Гордеева сразу же принял вид если и не очень сосредоточенный, то, во всяком случае, заинтересованный; в то же время он никак не ожидал такого поворота.
— Ах, вот оно что! Вы звали меня для работы и даже не предупредили. Но… это неважно, в конце концов, — все принадлежности я всегда беру с собой, в любую поездку… Есть кое-что более существенное. Вы же знаете, что я пишу очень необычные полотна. Разве это то, что вам нужно?
— Я предоставляю тебе полную свободу действий.
Минуты две художник пребывал в раздумье, затем положил себя на спинку кресла, как будто старался хоть немного походить на зеркальное отражение своего дяди. Его волосы защекотали подушечку среднего пальца.
— Мы не виделись несколько лет, да и вообще мы никогда много не общались, — произнес Гордеев, — если я буду рисовать ваш портрет, я должен знать о вас все. Я должен стать вами фактически. Эти вещи имеют для меня огромное значение — иначе работать я не могу.
— Задавай любые вопросы — я отвечу.
— Нет-нет, я составлю собственное впечатление, а потом перенесу его на холст. Портрет должен говорить о человеке все, иначе он превращается в фотографию, — Гордеев помолчал немного и прибавил, — я должен собраться с мыслями.
— Я не хотел бы торопить тебя, но все же время поджимает.
— Не волнуйтесь, если я постараюсь, то могу управиться быстро, а холст, пожалуй, куплю завтра же.
Гордеев чувствовал, что ему делается немного не по себе, но никак не мог объяснить это свое состояние — то ли он слишком быстро согласился на неожиданное предложение, то ли сейчас его дяде по какой-то причине стало не по себе, и это неприятное ощущение передалось и ему, ибо он и впрямь сделался отражением Николая Петровича — если эта альтернатива была верной, она могла послужить хорошим заделом для портрета.
Разговор был окончен; Великовский попросил Берестова показать Гордееву его комнату.
Два мужских профиля минули несколько линий дверей и, наконец, зашли за последнюю.
Гордеев прошел сначала по полу, потом по стене в верхнюю половину прямоугольника комнаты, к самому кругу лампочки, которая висела на потолке безо всякого абажура.
— Ну как? Вам здесь нравится?
— Пожалуй, для художника это подойдет.
Берестов растянул в улыбке полурот.
— Кстати, вы согласились на дядино предложение?
— Да, — кивнул Гордеев и опять сошел на пол.
— Я так и думал.
Вдруг профиль Берестова изменился, он приблизился к художнику и очень тихо сказал:
— Послушайте, это очень хорошо, что вы приехали.
— В самом деле? — осведомился художник несколько удивленный.
— Тише. Говорите тише. Вы должны помочь нам.
— Кому?
— Всем нам. Жителям этого города. Мой тесть не такой хороший человек, как вам кажется.
— Мне кажется? Я вообще его не знаю.
— Весь город стонет и ненавидит Великовского. Пожалуйста, избавьте нас от него.
— Как вы сказали?
— Я прошу вас, — повторил Берестов настойчиво.
— Но… — Гордеев сощурил глаз, — неужели вы думаете, что я…
— Да, вы правильно меня поняли. Убейте его. Вы не местный и вам это сделать будет гораздо проще и безопаснее.
«Подумать только! Да не кажется ли мне все это?» — подумал Гордеев. Перед тем, как они вошли в плоскость этой комнаты ему уже очень хотелось спать, но теперь он был бодр, как если бы выпил три чашки свежемолотого кофе.
— Михаил, я прошу вас уйти. Я ничего этого не сделаю. Вы, похоже, не в своем уме. Если только ваш тесть узнает об этом…
— Вы скоро поймете, о чем я говорил и обязательно нам поможете, — произнес Берестов, отходя к линии двери.
— Если я даже пойму, все равно никогда не помогу вам. Сказать по правде, я совершенно не понимаю… я незнакомый вам человек.
— Поэтому мы и просим вас.
— Это немыслимо. Уходите сейчас же.
— Вы все равно его убьете. Спокойной ночи.
Профиль мужчины скрылся за линией двери. Выглядело это так, будто невидимая рука повесила в шкаф бежевый костюм, — именно в него был одет Берестов, — и закрыла его там.