В это самое время мужчина, так же как и Пименов до этого, приметил Гордеева своим глазом, встал и представился — это действительно оказался Застольный.
— Похоже, что эти двое — Фрилянд и Левин — уволились? — художник блеснул глазом.
— Кто вам сказал о Фрилянде и Левине? — поспешно осведомился Застольный, его голос при этом был напряжен, но потом он вдруг спохватился, — слушайте, забудьте о них, я…
— Они уволились? — настаивал Гордеев, сам не зная почему.
— Да нет же, просто перешли в другой отдел. Забудьте. После смерти Ликачева у нас полно перемещений. Например, я был у него простым чиновником, а Николай Петрович соизволил сделать меня своим заместителем. Я проведу вас в кабинет вашего дяди, все там покажу. Нам следует идти в комнату 401.
— 401? Самую первую на этаже, стало быть.
— Конечно. Ведь ваш дядя министр.
Они прошли в кабинет Великовского, и Гордеев внимательно осмотрел всю его плоскость; первый раз он лишь мельком взглянул на портрет Ликачева, но потом вернулся к нему специально и принялся внимательно водить головою.
— Что так привлекло ваше внимание? — поинтересовался Застольный.
— Ничего конкретного. Просто я хотел напрячься и представить себе другой портрет, новый, который мне предстоит написать. Я думаю, если посмотреть на то место, где он должен будет висеть, это может существенно помочь.
Бровь Застольного удивленно скользнула вверх.
— А разве вам не мешает, что там висит другой портрет? — спросил он и прибавил, — если хотите, мы можем снять его со стены.
— Нет, что вы, присутствие этого постороннего портрета даже к лучшему.
В этот момент в плоскость кабинета постучали.
— Лена, это ты?
— Да, я, Николай Петрович.
— Входи.
Из-за линии двери появилась белокурая женщина лет тридцати или чуть старше. Она носила очко в роговой оправе. Пройдя к стеллажу, Лена взяла коричневый прямоугольник книги, золотистая надпись на которой гласила «Большая энциклопедия. Том 15».
— На какой ты уже статье? — спросил ее Застольный.
— Дайте посмотрю… кажется, это 401-я по счету.
— Очень хорошо. Иди, делай дальше.
Женщина вышла.
— Чем она занимается? — спросил Гордеев.
— Сканирует статьи. Нам понадобились курсы повышения квалификации и для них нужно сделать учебники с определенным набором статей. Лена быстро управится, она настоящий молодец. Ей понадобится еще день или два.
— Не по причине ли этих проблем мой дядя решил устроить образовательную реформу?
— И поэтому тоже. Но это скорее лишь повод.
— Да, мне сказали еще и другое, — намекнул Гордеев.
— Что именно? — осведомился Застольный и, не дожидаясь ответа, сказал:
— Если вам говорили, что ваш дядя ввел эту образовательную систему в память о своем умершем сыне, то это, смею вас заверить, абсолютная бессмыслица, у него вообще никогда не было сына и, более того, я даже могу предположить, кто рассказал вам все это, антиквар, скорее всего?
Гордеев кивнул.
— Я своего дядю знаю плохо, и его семейное положение мне тем более неизвестно. До этого мы виделись шесть лет назад, но даже тогда это была очень короткая встреча. Значит, антиквар солгал. Интересно!
— Не слушайте его, он патологический лжец, он даже перевирал слова, когда еще был актером местного театра, за это его и уволили, после чего он открыл на оставшиеся деньги свое никчемное дело. Честно говоря, я никак не возьму в толк, почему Великовский доверяет этому человеку. И все же Асторин, хорошо отзываясь о вашем дяде, — а я уверен, что он о нем хорошо отзывается, — безусловно прав, ведь любой человек, который потратил всю свою жизнь на то, чтобы добиться высоких постов на престижной работе, заслуживает очень большого уважения.
— И все же кое-что об этой программе антиквар прочитал мне из газеты.
— Как она называлась?
— Дайте подумать… кажется, «Тру-Фолс».
— Да, есть такая газета. Но там-то как раз печатают много неправды — прямо подстать названию. Я помню эту статью, в ней сказано, что ваш дядя проводил опрос, но нет, на самом деле это были наблюдения за учащимися. Начнем с того, что Великовский никогда не мог бы затеять дорогостоящую реформу только для студентов, здесь должна была бы быть всеобщая выгода, иначе куда же, извините, подевалась его дальновидность, а суть в том, что ему хотелось открыть для общества много новых вещей; собирался он сделать это весьма необычным образом, но каким? — вот этот вопрос заботил его более всего, и ответить на него смог он лишь в процессе проведения наблюдений за учащимися, наблюдений в буквальном смысле, а в действительности это был едва ли не надзор. Вот простой пример: человек из министерства подходит к студенту, который, сидя за партой, готовится учить материал; студент кладет свой портфель на парту, достает учебник, раскрывает его и закрывает собою, чтобы начать читать. Как надзирателю точно удостовериться, что юноша в самом деле работает, а не отлынивает, не закрывает глаз во время чтения? Найти на него и посмотреть на его глаз, скажете вы, между тем, существует еще один способ.