И все же продолжу еще ненадолго тему «наведении своих порядков» — дело в том, что косвенно она была связана с одним очень любопытным эпизодом, случившимся месяца через три после того, как Коженин стал приезжать ко мне.
Это было в воскресенье, в середине весны; день выдался очень дождливым: когда я днем выходил на улицу, капель на ее плоскости было так много, что вся она походила на картину, через которую проступили слезы живописца. Коженин приехал после обеда, был весь мокрый, — (когда он юркнул мимо меня, я обратил внимание, что его короткие черные волосы образовали на лбу лоснящиеся копейные наконечники), — но вполне еще способный соображать.
— Ты исследовал ту прогрессию, которую я тебе дал?
— А-а? Да, да… фигня это, ничего не получается. Тебе придется новую составить. Или, если хочешь, я могу за тебя попытаться, — он закрыл мое лицо большим листом, который весь испещрен был плотными математическими каракулями, походившими на клинопись.
— Попытайся, — я принялся качать головою и старательно разбирать его почерк, — знаешь ли, я к этой прогрессии шел очень долго. Не понимаю, что могло бы в ней оказаться неверным. Ты написал здесь конкретный опыт, который не прошел?..
Ответа на вопрос не последовало, и тут я понял, что совершенно уже не чувствую присутствие Коженина в комнате.
— Денис, ты где?
Нет ответа.
Я прошелся по всей плоскости, затем вошел в другую и тоже там все обследовал и звал его, но безрезультатно; если бы перемещение моего профиля по плоскости оставляло яркий след, то, вероятно, минуты через две моя квартира походила бы на диаграмму, в которой закрашена семидесяти пяти или восьмидесятипроцентная часть — я не побывал в единственной комнате, которая уже несколько лет была нежилой. Там-то я и обнаружил Коженина. Он заслонял полку и, словно работая на счетах, перемещал то туда, то сюда книги, которые сияли золотыми и серебряными надписями и напоминали надгробия.
— Господи, зачем ты пришел сюда?
Он пожал плечом.
— Здесь дождь лучше слышен…
— Ты меня до смерти напугал.
— Ну и что?.. Зачем ты поставил сюда эти книги? Все равно ж, небось, не читаешь?
— Они всегда здесь стояли, — ответил я и загородил его собою.
— А здесь кто-то раньше жил?
— Да, мы с женой.
— А где она сейчас? Вы развелись?
— Нет, она умерла.
Полугубы Коженина растянулись в улыбке. Снова, как и тогда, в холле института, могло показаться, что он шевелит при этом воображаемыми волосками, которые могли бы выглядывать из его ноздри.
— Знаешь, я уже видел эту улыбку, — произнес я, — тогда, когда ты смотрел на фотографию умершего студента. Поразительно, что в юности со мной случилось нечто подобное. Да и сейчас могло бы, если бы я не научился держать себя в руках. Это были похороны моей бабки. Я стоял и безуспешно старался подавить в себе улыбку, хотя мне было совершенно невесело. (Каждому человеку дана улыбка, но кто сказал, что для одного и того же?) С другой стороны я прекрасно понимал, что теперь не так скучно, серые будни развеяны, особенно если учесть беготню, без коей не обошлось оформления свидетельства о смерти, а также вздохи и рыдающие мины на бордовых лицах, — (такой оттенок они принимают еще у тех, кто проглотил железные цепи гомерического смеха). От всего этого я испытывал нечто, вроде озарения.
— Я улыбнулся, но своим мыслям, — нехотя ответил Коженин, — они не относились к тому, что ты сказал. И тогда в институте было то же самое.
— Значит, улыбка дана тебе для твоих мыслей, — заключил я.
Пришло лето, и я стал настоятельно рекомендовать ему перепоступить в наш институт; когда я первый раз завел об этом разговор, больше всего боялся, что у Дениса будет та же самая реакция, что и на мои расспросы о том, почему он его бросил, но, слава богу, ошибся — он, видно, и сам жалел о своем поступке.
— Тебе совершенно не нужно будет готовиться, ты без труда сдашь эти экзамены.
Он кивнул; его мимика была чуть более сильной, чем обычно, и я решил, что она может означать уверенность.
— Да…
— Ты это сделаешь?
— Я попытаюсь.
Разумеется, его попытка закончилась положительным образом. В новом коллективе его все также не любили, но он чувствовал поддержку с моей стороны и более или менее приспособился; с работы он ушел и стал бывать у меня еще чаще. Это было очень кстати, потому что мне нужно было как можно быстрее завершить научные исследования, — местное издательство предложило мне опубликовать книгу.
Прошло два года. Коженин благополучно перешел на третий курс, и тут как раз грянули те самые события, о которых я рассказывал вам в самом начале своего повествования. Я опасался, что образовательная программа дурно отразится на студентах, но, несмотря на мое прекрасное понимание тех особенных черт, коими обладал Коженин, не мог предположить, что именно он окажется явной ее жертвой. Когда же это все-таки случилось, я делал все, чтобы помочь ему.