И на сей раз тоже был только промельк и все, — мне не удалось ни поймать его, ни продолжить. Вадим прошел к носу катера, и лебедка затрещала в его руках: трак-трак-трак-жжжжжж, трак-трак-трак-жжжжжж, — и пока катер, освобождая железную тележку, несмело погружался в воду, мы с Павлом придерживали его за борта, чтобы он шел как можно ровнее.
— Как ты? Не тяжело тебе? — спросил я Вадима, услышав вдруг, что треск лебедки понизился на пару тонов.
— Да нет, все в порядке.
— Хочешь, могу сменить тебя.
— Не надо.
Когда тележка совсем освободилась, я выкатил ее на берег, а Вадим стал быстро вращать лебедку в обратную сторону.
— Дамы, можно садиться, — скомандовал Павел.
— А ты закинь пиво, — попросил я и указал на четыре картонных ящика, каждый из которых, стоя на мостике, скалился двадцатью зубастыми пробками.
Потом, когда ящики были уже в катере, Калядин сел рядом с Таней, обвил рукой ее талию и мягко произнес:
— Слушай, когда приедем, потанцуешь со мной?
— Заманчивое предложение. Я люблю группу Greenwood Mac.
— Это еще что? Впервые о такой слышу. Она современная? Под нее можно танцевать?
Таня рассмеялась в кулак.
Чувствуя, что его, по всей видимости, разыгрывают
но не догадываясь, в чем именно заключается розыгрыш
Калядин повернулся ко мне:
— Эй, ты не слышал, что за группа Greenwood Mac?
— Понятия не имею.
— Я оговорилась: на самом деле она называется Fleetwood Mac, — Таня весело сверкнула зубами.
— Все ясно, — он разочарованно отвернулся.
Вадим поспешил в лодку и сел рядом с Дашкой, а я захлопнул двери гаража и прыгнул за руль.
— Ну что, признавайтесь, кто на катере первый раз!
— Зачем делать вид, что обращаешься ко всем? — отражение Вадима в лобовом стекле подмигнуло, а затем покосилось на Татьяну.
— Первый раз — это полный восторг, — сказал я.
— Здорово. А можно я пересяду вперед? — спросила она.
— Давайте.
На дачу к Мишке я прокатил их с ветерком, что и говорить! Все они, включая и отражения в лобовом стекле, верещали от восторга, и я подумал: есть какое-то внешнее сходство между этими отражениями и переводными картинками, которыми все мы увлекались в раннем детстве. Да, конечно, если можно было бы перевести эти утратившие часть красок изображения на холст, а потом придать им гогеновский колорит, то, наверное, оригинал проигрывал бы так же сильно, как проигрывают отражения на стекле — оригиналу. (Впрочем, герой кортасаровской новеллы «Из записной книжки, найденной в кармане», мог бы поспорить со мной).
Мишка — друг моего детства; когда нам было лет по шесть, мы просиживали на даче с конца апреля до конца октября. С нами был еще мой двоюродный брат Антон: человек, который не знал равных в недюжинном уме и изобретательности. Он был на пять лет старше нас; мы жили на том же проезде, что и Мишка, но потом отец Антона, мой дядя, продал этот участок.
С моим братцем нельзя было соскучиться, ведь у него что ни день — гениальная идея, приводившая нас в неописуемый экстаз! Много воспоминаний было связано у меня с тем местом, куда мы направлялись…
Дача располагалась в низине, чуть поодаль от Южного причала. Когда мы подъезжали к берегу, Мишка уже ждал нас на мостике. Это был мускулистый парень со смеющимся овальным лицом и копной рыжих волос. От его рубашки вечно пахло смесью двух запахов: пива и пота.
— Ага, братва приехала! ЗдорОво!
— Привет!
— За вами, кажись, было пиво. Где оно?
— На месте, — заверил я его, приглушая мотор.
— А я думал, ты за милю запах чуешь, — сказал Вадим.
— Я перестроился. В Кемере оно совсем другое.
— Верю. Как тебе там? — я зацепил пальцем кнехт и пришвартовал катер.
— Приятная духота… Я на «Газели». Закидывайте все туда и сами залезайте.
До его участка мы докатили за две минуты.
— Я привез сувениры, — сообщил Мишка, вылезая из машины, — потом выберите, что кому. Они все на моей кровати.
Дом был двухэтажный, белого кирпича. Мы обошли его по узкой тропинке и, миновав заросли шиповника, подошли к мангалу, который стоял возле заброшенного парника. Тут же находились шампуры и ведро с мясом. Калядин долго и задумчиво изучал все, что лежало на земле, сквозь темно-оранжевое стекло бутылки, как будто выросшей из его запястья и теперь воинственно посверкивавшей единственным серебряным глазом — будучи перстнем на среднем пальце руки, он зиял из ее пуповины, — и через минуту лишь по веселому треску смог определить, что Мишка разжег огонь.