— Думаю, они паникуют потому, что так им подсказывает инстинкт, — произнес я вкрадчиво, — а смерть Великовского — это просто повод выплеснуть наружу страх, покоившийся в центре их профилей уже очень давно.
Берестов снял руку с моего плеча, чтобы в следующий момент начать жестикулировать ею во время речи.
— Раз вас это так интересует, сами их спросите. А если не ответят — берите в охапку и пытайте.
— Бесполезно. Вы и сами это знаете. Они вряд ли сейчас что-то соображают, да я и не такой человек, чтобы насильно к чему-нибудь принуждать. Вы смеетесь? Но ведь это правда.
— Обеляете себя? — в голосе Берестова послышалась насмешливая хитреца, а перед следующим своим вопросом он, наверное, кивнул мне подбородком, — вы собираетесь доделать портрет Великовского, но зачем?
— Его смерть — не повод, чтобы бросать работу, она лишь повод повернуть ее в иное русло. Совсем, все изобразить по-другому.
— То есть? — в этот момент он опять остановился и придержал меня руками, чтобы заслонить и очень внимательно посмотреть на меня. Разумеется, почувствовал в моих словах подтекст.
Я решил помалкивать. Берестов, конечно, это понял, но расспрашивать не стал. Я сказал только:
— Великовский, будучи привешенным к крюку, похож был на картину, я ведь говорил вам? Многие, наверное, и не заметили бы покойника. Единственное, что могло открыть правду, — отсутствие фона.
— Да, говорили, — признал Берестов.
— Ну а поскольку это так, в чем же смысл того, что я делал? Моего искусства? Выходит, ничего не стоит за ним? Только передача лица на бумаге? Нет, мы живем в XXI веке. Так не пойдет.
— Вы уже знаете, в каком направлении следует работать?
— Конечно. Но что делать конкретно — еще не вполне. Одним словом, подождите, пока картина будет готова. Вы все сами увидите и поймете. С другой же стороны, я пока не уверен, что смогу написать именно так, как надо. Я говорю о перспективе.
— О перспективе? Вы имеете в виду какое-то развитие? Человеческое?
— Может быть. А может быть и нет. Но я больше ничего вам не скажу, — раз он играл со мной, то почему бы и мне не ответить ему тем же? С другой стороны, сейчас я сказал ему то, чего еще никому не говорил.
Некоторое время мы стояли молча, потом он стал прощаться.
— Если вы понадобитесь суду, я разыщу вас. Но прежде, я постараюсь всеми силами не допустить этого.
— Почему вы так хотите помочь мне? — не выдержал я, — и хотите ли на самом деле?
Он ничего не ответил, и через пару секунд я почувствовал, что он уходит.
— Михаил!
— Что случилось?
— Подождите секунду… — я снова приблизился к нему, но по-прежнему не видел, — я так и не разобрался, что же такое здесь творилось. Являлось это плодом моего воображения или некто старается меня в этом убедить.
— Вы на меня намекаете? — осведомился Берестов, — но зачем тогда задаете такие вопросы?
Я ничего ему не отвечал, и он улыбнулся.
— Сами скоро во всем разберетесь.
Я помедлил.
— Слушайте, да не от того ли город паникует, что я решил продолжать писать картину?
— Очень славно, что вы верите в предвестие успеха, — сказал он.
2005-й июль, 22-й день
Я проснулся часов в одиннадцать, и только успел одеться, как вдруг в квартиру позвонили. Я открыл дверь и увидел Татьяну.
— Привет. Как дела? — поинтересовалась она, и, заметив секундное удивление в моем взгляде, прибавила, — вы не забыли, что пригласили меня?
— Нет, нет… — солгал я и впустил ее. (Если бы она пришла на день раньше, мне бы, наверное, не пришлось лгать, ибо вчера я просто мог думать, что она не придет, а потом, на следующий день, и вовсе выкинул это из головы).
— А мне кажется, забыли. Но я не обижаюсь, — сказала она, осматриваясь.
— Очень хорошо. Мне приятно, что вы на этом остановились и не говорите, что у таких, как я, вечно отсутствуют память, тормоза и прочее.
— А так оно и есть на самом деле?
Я улыбнулся.
— Возможно. Но когда художник отдает свою картину в галерею, не будет же он бегать за каждым, кто подошел к его творению дабы узнать, что он об этом думает. А знаете из-за чего? Из-за страха, что его обобщат.
— Но почему вы говорите «его»? Обобщает ведь он.
— Вот в этом-то и суть. Одна из самых важных вещей в живописи — поставить себя на место созерцателя. Так же как и в любом другом искусстве.
Мы прошли на кухню, и я предложил ей чаю.