— Господи, друг, да я же просто пошутил, а ты и всерьез принял! Вот, Мишка, я же говорил, что у меня есть талант убеждения! Я могу убедить человека во всем, в чем угодно, — он продолжал смеяться, Мишка тоже теперь заливался; пришлось улыбнуться и мне, — ладно, приятель, ты не обиделся?
— Нет, — ответил я; на самом-то деле Калядин нравился мне все больше и больше, — давно вы знакомы?
— Мишка и я? Недели три всего.
— А что там, в закутке?
— Это не закуток, а целая комната, — пояснил Мишка, — сюда мы приглашаем наших друзей, когда у нас мало денег, и мы хотим пить подальше от бара.
— С сегодняшнего дня она будет предназначаться не только для этого, — сказал Калядин, — у нас в доме ремонт, и я на некоторое время решил оборудовать эту комнату под студию.
— Вот те на! Картины привез уже? — осведомился Мишка.
— Да, утром.
— А ну дай взглянуть.
— Нет проблем, проходите. Только когда вы их увидите, не надо ради Бога говорить, что они написаны под влиянием Шагала, я все равно с этим никогда не соглашусь. Чем больше мне это говорят, тем больше я убеждаюсь, что все это дудки. СпрОсите почему? Да потому что это уже походит на клеймо, да-да, на клеймо и никак иначе: один сказал, и все за ним подхватили — ну разве можно такое принять за правду?
Помещение было совсем небольшим — вот именно, что закуток, а не комната. Я бы никогда в жизни не заставил себя работать в таком месте. Картины были понатыканы где попало — словно осот в картофельной грядке; одну из них, (изображавшую кота, размазанного по всему холсту), Калядин прислонил прямо к теплой батарее.
— Ну как вам? — выжидательно осведомился автор.
Мишка промычал в ответ что-то нечленораздельное.
— Не слышу. Ребята, я ведь серьезно отношусь к своему творчеству и нуждаюсь в четкой и ясной критике.
Что было делать моему другу? Он попытался высказать несколько дельных замечаний, но это была оценка дилетанта, — поэтому, быть может, и разгорелся спор; слава богу, он носил еще более или менее доброжелательные тона и напоминал дискуссию на каких-нибудь семинарских занятиях по литературе. Но неожиданно в его середине откуда ни возьмись всплыло злополучное имя Шагала, — тут уж все начало сотрясаться вовсе.
— Зачем ты тогда хотел знать мое мнение? — сопротивлялся Мишка, но Калядин все не отступал.
Они так увлеклись, что, казалось, совершенно забыли о моем присутствии, — а я не вмешивался, — но в какой-то момент Калядин все же обернулся и спросил, «а что я-то об этом думаю». Я стал отнекиваться, чтобы не дай Бог не поддержать этот бессмысленный спор, — у меня и так уже голова трещала, — но Калядин, разумеется, угадал мои впечатления и тотчас сбавил обороты, даже приуныл.
Через несколько дней, когда я снова был в клубе и положительно отозвался об одной из картин, которые Павел привез в студию новой партией, он крепко пожал мне руку.
— Хочешь, могу подарить ее тебе.
— Подарить?
— Ну да. Что скажешь?
Отказываться было неловко.
2005-й июль, 24-й день
День
Таня не выходит у меня из головы. В вечер нашего знакомства и позже, когда мы катались по реке, я мог бы угадывать в ее ресницах и подернутых янтарем губах собственную мать, и испытывать нерешительность, но после того, как мне удалось поверить, что она по-настоящему понимает меня, я все больше и больше желаю подарить и открыть ей то, чего в свое время так и не получили мои близкие.
Сейчас уже день, но послед луны так и не сходит с неба; луна как будто пытается вспомнить свое детство. Иногда я поднимаю голову, снова и снова обвожу глазами полукружный контур, и мне кажется, будто мой взгляд качается на маятнике: раз, два, три, — в прошлое, все дальше и дальше.
Я очень переживал, когда остался совсем один, хотя и недолго, заметно меньше, чем после смерти деда, а быть может мне даже было приятно и, вместе с тем, благоговейно-боязно вступать в новую одинокую жизнь, которой я к тому времени очень ждал.
Но сегодня мне уже не хочется думать об одиночестве.
Редко, но все же иногда случается, я вспоминаю о родных со слезами, однако это не боль утраты, другая: я вижу старые солнечные комнаты, берег моря, размытые мириады цветочных ковров, и еще много того, чего на самом деле не было или же было, но в тот момент вызывало совсем иные ощущения, — словом, здесь не обходится без участия промелька, я уже упоминал о нем раньше.