Поздно вечером, (думаю, время было около двенадцати), я проснулся, открыл глаза и тут же понял, что меня разбудили: дядя стоял над моей кроватью, в руке его был зажат фонарь. Я чуть было не вскрикнул от удивления.
— Тише! — он предостерегающе поднял вверх палец, а затем приставил его к губам, — говори как я — шепотом.
— Что случилось? — спросил я удивленно; никогда еще не будил он меня в такое время. Я понял, что он снова выпил — от него разило, и когда он наклонился, лицо его было малиновым и мокрым от пота, а мне казалось, будто это через поры вытекает напитавший его кожу алкоголь.
— Хочешь пойти на катере покататься?
— Конечно хочу! — я просиял, снова чуть не вскрикнул, но во время опомнился и сел на постели; ритм моего сердца участился от радости.
— Тише! — коротко повторил он, — одевайся скорее!
— Сейчас!
Я схватил штаны и даже хотел как несколько лет назад запрыгнуть в обе штанины, но все же мгновенные воспоминания о неудачном трюке вовремя остановили меня. Я торопливо надел штаны обычным образом, а потом долго и с досадой искал свою майку и башмаки — (я как всегда все раскидал по разным углам), — и делал это в величайшей спешке и опасаясь, что дядя может внезапно передумать, ведь он был из тех, кого принято называть «человек настроения». Теперь, когда он ходил по моей комнате, я все старался прислушаться, не напевает ли он чего себе под нос, еле слышно и машинально, так, что даже ему самому было бы тяжело это заметить, ибо его мысли были где-то далеко, в сердце его бывшей жены, — и, наконец, услышал. Одни поют, потому что счастливы, другие — с горя, так вот своего дядю я не причислял ни к тем, ни к другим: он пел, когда находился в «срединном состоянии», и вряд ли в такие моменты стоило его опасаться.
Когда мы вышли на крыльцо, он закурил, и продолжал выкуривать сигарету за сигаретой, пока мы не дошли до берега. Я все давился со смеху от восторга и предвкушения невероятного приключения. Прогулка на катере ночью! Слыхано ли это? И один раз дядя обернулся и спросил:
— Ты чего?
Я закрыл лицо руками и всхлипнул: если уж на меня накатывал глупый смех, я долго не мог унять его.
— Да так, ничего, ничего… — и отмахнулся.
— Давай, не зевай! Садись и отшвартуй. Кнехт-то разглядишь? Давай посвечу… — он вдруг заговорил совсем уж благодушным тоном, с каким еще любил называть меня не иначе, как «племяшом», и от такой непривычности мне становилось некомфортно.
Обычно дядя отчаливал очень резко — и правда у него было настоящее моряцкое лихачество! — но на сей раз завел двигатель осторожно, как будто нам до сих пор стоило опасаться преследования моей матери. Вода неуверенно вздохнула, забурлила, но мотор то и дело высовывался наружу — будто хотел согреться от лунного света, — и лишь когда тот покрывал его чуть теплой капельной испариной реки, снова набрасывал на себя волны, (как будто умывался). Приземистое тело дяди закрывало бОльшую часть приборного щитка, и руля не было видно вовсе; его жилистая рука чуть надавливала и поглаживала реверс, но вывернул он его только когда мы были уже в десяти метрах от берега. Воздух ударил мне в лицо, а река от отражавшейся в ней городской разноцвети превратилась во фреску.
На несколько мгновений дядя потерял равновесие и чуть было не свалился с сиденья вбок, но вовремя успел упереться руками в руль, отчего катер пару раз пьяно вильнул.
— Вот черт! — он кивнул головой своему отражению на стекле. От скорости алкоголь забирал его во второй раз, несмотря на то, что он успел уже немного протрезветь, и я представил себе, как водка перетекает в его теле из менее чувствительных к ней мест в более.
Я подсел к нему.
— Чего ты? — он посмотрел на меня. Его глаза были налиты кровью.
Я пожал плечами, ничего не ответил, но улыбнулся, и видно именно моя улыбка убедила дядю, что я и не подозреваю о его состоянии.
— Лучше иди назад!.. — все же посоветовал он, отводя взгляд и стараясь перекричать шум мотора.
— Но я…
— Я сказал — иди назад!
Мне ничего не оставалось, как повиноваться, но теперь, когда я обнаружил, что он все же не утратил своего тяжелого характера, мне стало по-настоящему хорошо, таким он был мне привычнее, чем когда говорил противным благодушным тоном. Я откинулся на задних сиденьях; огни реки принялись водить в моих глазах музыкальные карусели, и я уже с недоверием признавался себе, что люблю своего дядю… Но не только эти чувства приходили ко мне в ту ночь; уже тогда я размышлял о таинственных, не поддающихся ни одной науке взаимосвязях, которые существовали в жизни, и теперь, когда я наблюдал, как тонкие облака образуют вокруг луны рваную рану, а цвет их на самых краях принял оттенок йода, когда сразу после этого обращал взор к берегу и видел несколько домов с окнами точно такого же оттенка… когда, наконец, вспоминал, что раньше у моего деда была ручка со странными, будто бы заржавелыми чернилами, которые тоже пахли йодом, эта связь казалась мне настолько очевидной, что я, с гордостью ощущая себя единственным человеком, кому дано было увидеть больше, нежели всем остальным, начинал мыслить совершенно иными категориями…