Мы выжимали под сто. Река из фрески превратилась в глянцевое покрывало. Дядя, вероятно, рассчитывал, что скоро протрезвеет, но чем дальше мы летели вперед, тем сочнее становились сырые, смрадные запахи реки, и он уже переставал себя контролировать, был совершенно пьян, его клонило ко сну и даже не хватало соображения отпустить ручку реверса.
Наконец, он сделал над собой последнее усилие и обернулся.
— Хочешь, научу водить тебя катер так, как умею только я? — его вопрос еле шевелил языком. Все верно, я услышал не просьбу, а резкое предложение. Но что он имел в виду: «так, как умею только я»?
— Хочу!
— Отлично, садись за руль.
— Сейчас, — произнес я с готовностью, и даже теперь из меня не хотела уходить гордость за оказанное доверие.
И тут вдруг я посмотрел вперед и вытаращил глаза — мы летели прямо на буй, выросший внезапно в самой середине реки!
— Эй, дядя, смотри, осторожнее!
Он вывернул руль, но было уже поздно. Катер ударило снизу; миллионы капель с сумасшедшей скоростью брызнули мне в лицо и за шиворот. Мы подлетели, и когда меня и дядю отбросило на борт, он все же успел закричать, не громко, а каким-то нерешительным, нарастающим криком, и по мере того, как тот креп, я все больше и больше узнавал в нем свой собственный голос. А потом мы оказались в воде — нам еще повезло, что не под перевернутым катером! — я погрузился с головой, и лишь приглушенно мог слышать чудовищный лязг железа… а потом, секунд через пять, почувствовал, как дядя порывисто схватил меня за руку, смяв рукав куртки, которую старалась стащить с меня вода. Я всплыл и, сам не зная почему, стоило мне только сделать несколько вздохов… тут же охватил меня безудержный, восторженный смех, почти истерический. Вот так приключение! Вот так радость! Я совершенно не соображал и не хотел соображать, в какую передрягу мы угодили.
— Ты что совсем охренел? — я увидел перед собой мокрое, отплевывающееся лицо дяди; он злился, но даже это не останавливало мой смех — сейчас я совершенно его не боялся.
Думаю, я смеялся так заливисто, потому что любил его. Да, любил. И все же когда через восемь лет он и моя мать погибли на реке в точно такой же аварии, я испытал облегчение».
Я повернулся от окна. Таня стояла прямо передо мной, а Мишка — в другом конце комнаты, — и руки его, упертые в бока, отбрасывали на бельевой шкаф четкую угловатую тень.
— Да, именно облегчение. Но так ли это ужасно, как кажется?
— Нет, — просто ответила Таня.
— Почему? — спросил я, испытывая секундную потребность придать своему голосу фальшивую боль, но тут же чуть было не рассмеялся этой непонятной глупости.
— Не знаю. Не могу этого объяснить и все. Но я не осуждаю тебя.
И тут я сказал вещь, в которой был совершенно не уверен, она, пожалуй, действительно неверна, но я чувствовал, что это надо было сказать.
— Если бы в моей семье было все хорошо, то и в этом случае я испытал бы облегчение, когда…
В комнату завалился Калядин.
— Господи, ну куда вы все делись, а?.. — оставшись в одиночестве, он уже слегка поднабрался, глаза его осовели и теперь то и дело застывали, — пошли со мной. Поддержите неудачника. Отказали… не купили, ничего не купили, представляете? — он говорил капризно, и язык его заплетался, — послали ко всем чертям…
— Ладно, ладно… — стал успокаивать его Мишка, — у тебя еще вся жизнь впереди. Все образуется.
— Образуется говоришь? А что у вас тут за…
— Слушай, пошли еще выпьем, хорошо?
— Это идея мне нравится, — грустно, но игриво заявил Калядин, пока Мишка выпроваживал его из комнаты, — но вы все же что-то от меня…
Дверь захлопнулась, и мы с Таней остались одни. Я продолжал:
— С Антоном я общался все реже по мере того, как взрослел. Возможно, так получилось потому, что он больше проводил время со своей матерью, а дядя после развода ушел из их квартиры и переселился жить к нам, но все же нет, дело не в этом. Когда Антон навещал своего отца, мы общались с ним так, как прежде, и никакого барьера от того, что мы, быть может, уже слишком долго не виделись, я не чувствовал. Потому что мы были братьями? Но каждый раз при встрече мы обещали созвониться завтра, на днях, на следующей неделе, и редко когда это выполняли. Как объяснить, что так получалось между людьми, которые любили друг друга? Не знаю, но я больше не хочу так жить, — я помолчал немного и снова отвернулся к окну, — когда моя мать и его отец погибли, мы вместе плакали на похоронах. А через месяц умерла и моя бабушка. Хотя бы это должно было воссоединить нас, и казалось, что так оно и случится. Но нет, спустя некоторое время я узнал, что он уехал вместе с матерью в другой город и даже не предупредил меня, ничего не сказал. Мы больше не созванивались, и я не видел его с тех пор.