Этот разговор происходил в ее комнате; я разорвал фольгу на самом краю батончика и вытащил кирпичик; освободил от золотинки и, сунув ее в нагрудной карман рубахи, — я всегда любил сохранять всякий бесформенный хлам, ибо считал его сокровищем, — стал жевать ириску, радуясь при этом двум вещам: во-первых, она была такая вкусная и совершенно для меня безопасная и, во-вторых, если я открою рот, мама забудет очередной раз пошутить, что я беззубый, — две недели назад я ударился челюстью о стол, и у меня выпал молочный клык, а тянучка теперь скроет образовавшуюся прорезь.
— Ну как, вкусно? — спросила она, вороша рукой мои волосы на голове.
— Да, оч-ч-чень.
— А теперь угости свою маму.
Я вытащил еще один кирпичик и дал матери, но тут же спохватился
— Постой-ка, не ешь. Ты уверена, что не умрешь от нее?
Когда я это сказал, что-то промелькнуло в ее глазах. Она быстро сунула в рот ириску, и вдруг, закинув голову назад, упала на кровать, боком.
Я закричал:
— Мама, мама!.. — бросился на нее и, в испуге теребя плечо, захныкал.
Обман длился недолго — секунды через две мать посмотрела на меня и, засмеявшись, села на кровать.
— Напугался?
— Боже мой, с тобой все в порядке? — спросил я с облегчением.
— Ну да, я просто пошутила.
— Дай, обниму тебя, — я повис у нее на шее…
Но все это не так жестоко, как может показаться на первый взгляд.
Если бы подобный эпизод поместили в какой-нибудь дешевый кинофильм, обязательно после объятий, когда ребенок уже успокоился, показали бы его лицо — глаза прищурены, на лбу глубокие складки. Он сделал какую-то отметку в своем мозгу. Я вот что скажу: мое отгораживание произошло не посредством отметок и засечек на корке головного мозга, кои являются рывками, — нет, оно происходило очень плавно, воспоминаниями, превращавшимися в осадок, который постепенно заполнял мое сердце. Поэтому не было никакого «обиженного лица». Я просто жил дальше, но мое поведение менялось, по инерции, состоявшей из таких же рефлексов, которые заставили мою мать пойти на обман.
Вычеркнул бы я этот эпизод из своего детства, если бы у меня появилась такая возможность? Нет. Я не жалею, что я такой, какой есть.
Вечер
Таня объявилась только к пяти часам; более всего я опасался, что она придет с ним, — и не ошибся. Дверь отворилась, и в прихожую ввалились две фигуры, охваченные не экстазом, нет, — они были просто на седьмом небе! Словно разгоряченные индейские ожерелья сверкали ряды эмалированных зубов, и мне казалось, что две близко наклоненные друг к другу головы обменивались теми самыми кулуарными словами и подтекстами, которые во время повседневной речи настойчиво пристают к оборотной стороне любого намека, разговора или, наконец, слова талантливого оратора.
— Боже мой, как это было классно! — Таня азартно взвизгнула.
— Да, и правда, — подтвердил Олег, — ага, вот и Павел. Как у вас дела?
— Где вы были? — поинтересовался я безо всяких предисловий.
— На рок-концерте, — с готовностью ответила Таня.
— На рок-концерте?
— Да, в клубе. Мы раньше часто шастали по таким местам, верно Таня?
— Верно.
— Когда-нибудь она вам расскажет, Павел. Если вы захотите, конечно.
Я развернулся и скрылся в студии; уже оттуда, как и вчера я мог слышать их приглушенные голоса, только теперь, поскольку я был взволнован, мое ухо улавливало абсолютно все, дословно.
— Я, наверное, пойду.
— Шутишь! Раз уж заглянул, оставайся, пообедаем.
— Нет, я просто хотел проводить тебя. А почему до самого порога?.. Ну… будем считать, что мне просто хотелось еще раз взглянуть на эту квартиру, — я представил себе, как при этой странной, непонятной фразе, Олег невинно пожал плечами, — теперь у меня дела.
— Опять?
— Конечно. Не переживай, скоро увидимся.
Таня вошла в студию. Я стоял у окна, спиной к ней и внимательно бродил по вечернему лабиринту ее отражения на стекле.
— Куда ты исчезла?
— Прости, он так внезапно позвонил мне! Пришлось сорваться с места. Хорошо еще, что я сегодня рано встала.
Я сказал, что весь день искал ее: позвонил на работу, даже несмотря на то, что она теперь в отпуску, — но мне для начала необходимо было обследовать те места, куда я звонил и раньше, а потом уже связываться с людьми менее мне знакомыми, — например, с той ее подругой, которую я видел всего один раз в жизни. Так или иначе, ни одна моя попытка успехом не увенчалась.