Суда наконец отыскал в своей газете нужные иероглифы. Старик посмотрел на них, но не проявил особенного одушевления, ограничившись короткой репликой:
– Ах, так?
Затем, подняв голову кверху и глядя на сетку с лежавшим на ней багажом, заговорил о том, что он ходил за покупками в один универсальный магазин на Гинза и обратил внимание, что и на улицах, и в магазинах царит обычное оживление, и если бы не вид женщин, стоящих на перекрестках с поясами-амулетами в руках, то ни в чем нельзя было бы заметить перемен, принесенных войной.
– Не думаете ли вы, что в Японии возбуждение охватило лишь газеты? – спросил старик.
Неожиданный вопрос вызвал у Суда категорическое возражение:
– Как это может быть!
– Европейцы имеют опыт Великой войны. Поэтому они не могут относиться к войне так же спокойно, как японцы.
– Спокойно? – укоризненно переспросил Суда.
Впрочем, Суда как-то не хотелось говорить с иностранцем о войне, происходившей в Китае.
– Наша нация с полным доверием относится к правительству и военному ведомству. Во всем же другом у ней нет основания оставаться совершенно спокойной, пусть даже ей и предрешен успех в войне…
Старик молчал.
– Чтобы это понять, достаточно вспомнить, как прошла недавняя парламентская сессия. Ведь депутаты являются представителями нации.
Ответ прозвучал довольно резко, но был ли он так уж неуместен в свете современности? Эта мысль промелькнула в голове Суда.
Старик сказал:
– Но посмотрите, как спокойно держится народ, ведя войну. Где вы еще увидите подобное?
– Это вы сами решили, что народ спокоен.
– Правда, правда, тотчас же сдался старик. Вы ведь озабочены даже тем, что будет с неприятельским государством после войны. Япония очень поумнела.
– Может быть, и так, – подумал Суда.
Впрочем, японский язык в устах этого иностранца, говорившего как будто правдиво и откровенно, если вслушаться внимательнее, звучал так, словно за ним оставалось пустое место, и от этого казался, наоборот, двусмысленным.
Посмотрев прямо в лицо старику, Суда возразил:
– Для современной Японии, пожалуй, более всего доставило бы хлопот, если бы после войны Китай подвергся красному влиянию.
Старик только кивнул головой в знак полного согласия. Ни подполковник, ни председатель, казалось, не обращали никакого внимания на разговор Суда с иностранцем. Суда знал о войне не более того, что ежедневно сообщалось в газетах. Ему скорее самому хотелось узнать от старика, как смотрят на китайские события за границей, но он не решался заговорить об этом. Возможно, что и сам старик, уже порядочно «объяпонившийся», не был в состоянии сообщить ему что-нибудь новое. После минутного молчания старик сказал с легкой улыбкой на лице:
– Вот Япония не боится войны, а как она остерегается иностранцев.
От неожиданности Суда не уловил даже подлинного смысла слов старика.
– Вас, что ли?
– Нет, не меня, решительно потряс головой старик. – Полиция хорошо знает, что я друг Японии. Я ведь живу в Японии долго. Но есть много других, с которыми случаются неприятности, и Япония от этого очень теряет.
– Да, это нехорошо. Но надо сказать, что едва ли Япония в этом отношении хуже других. Весь мир постепенно идет к этому. Сейчас ведь не мирные времена. Бывает, что без всякого злого умысла иностранцы сообщают в письмах на родину все, что они видят и слышат в Японии, и это приносит государству совершенно неожиданный вред. Это ведь часто случается.
– Возможно, – ответил, смеясь старик, – но я считаю, что для пользы мира во всем мире самое важное – это предупредительно обходиться с иностранцами, находящимися в вашем государстве.
Соглашаясь отчасти со стариком, Суда, однако, с сомнением подумал, верит ли сам старик в реальную силу такой пассивной и слабой меры.
– Дружелюбие между людьми никогда не исчезает. Чем больше будет людей, любящих Японию, тем прочнее будет для нее гарантия мира, – сказал старик.
Суда подумал, что старик, не совсем свободно владевший японским языком, именно поэтому довольствуется такими простыми истинами. В самом деле, устранялись ли, смягчались ли когда-нибудь конфликты между государствами дружбой между людьми разных национальностей и любовью отдельных лиц к другим народам? Суда недостаточно знал всемирную историю, чтобы найти в ней ответ на это. Возможно, что и были такие случаи. Но, припоминая, какими силами вписывались новые страницы в историю, Суда не был склонен относить эти силы к явлениям счастливого порядка. Ему казалось также, что сказанное стариком принадлежит к мечтаниям недавнего прошлого, притом весьма непродолжительного.