— По происхождению, — сказал я. — По природе.
— Это слово многое скрывает, — заметил он. — Есть существа, которые сильнее нас, быстрее, опаснее. Есть и те, что слабее. Но мы не делим их просто на «можно» и «нельзя». Мы делим по способности понимать.
— Понимать что?
— Последствия. Связи. Выбор.
Он посмотрел прямо на меня.
— Ты говоришь со мной. Я понимаю тебя. Я могу отвечать. Я могу рассуждать. Это делает меня для тебя просто более редкой добычей… или чем-то иным?
Я хотел сказать резко: «Это ничего не меняет». Но поймал себя на том, что сам не знаю ответа.
Эльф, видя моё затруднение, продолжил.
— Риччи объяснил мне, что для вас значит душа. Что вы называете спасением. И почему вы считаете, что не всякое существо способно предстать перед вашим Богом как ответственный за свои поступки.
Я насторожился.
— К чему ты ведёшь?
— К очень простой вещи, — ответил он. — Я принял крещение.
Я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось.
— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил я.
— Да. Он объяснил мне, что крещение — это не просто знак. Что вы не совершаете таинств над теми, кто не может быть спасён. Иначе это было бы оскорблением вашей веры.
Он не смотрел на меня вызывающе. Он словно предлагал мне самому проверить собственную систему на логическую непротиворечивость.
— Если я не способен к спасению, — продолжил он, — значит, меня обманули. Или вы сами допускаете, что я не просто тело, которое можно преследовать как зверя.
Он чуть наклонил голову.
— Я не прошу тебя изменить мир, — сказал эльф. — Я даже не прошу свободы. Я лишь пытаюсь понять, кем ты меня считаешь, когда смотришь на меня.
Он пристально посмотрел, изучая меня как философ старинный манускрипт с секретами мироздания.
— Мой первый вопрос был не страхом, — добавил он. — Ты собираешься меня съесть? Или рассматриваешь как существо, которое в твоей вере нельзя уничтожить просто так?
Я ощутил странное напряжение: ответственность за свои слова и не только перед эльфом, но и перед собой.
Я сделал паузу, взвешивая каждое слово.
— Если ты способен к спасению, — сказал я наконец, — значит, я не могу видеть в тебе пищу. И мне придётся признать: ты — человек, а не животное.
Эльф слегка кивнул, почти удовлетворённо:
— Редко мир меняется мгновенно, — сказал он тихо. — Но иногда достаточно того, что человек начинает действовать в нём иначе. И это уже первый шаг к переменам.
Он не улыбался. В его голосе не было торжества от победы в интеллектуальном поединке. Лишь спокойная уверенность того, кто поставил вопрос и знает, что он будет жить в голове собеседника дольше, чем сама беседа. Решив, что на сегодня с меня достаточно, я спросил.
— Тебе что-то нужно?
— Если возможно, то гребень. Привести волосы в порядок.
— Хорошо, тебе принесут, — я постоял ещё мгновение у клетки, затем развернулся и вышел.
Поднялся по лестнице на палубу и глубоко вдохнул солёный воздух. Всё вокруг было привычным: скрип снастей, шаги матросов, запах дерева и соли. Но что-то всё же изменилось. Возможно, я сам.
В голове всё ещё звучали слова Элронда: «Ты собираешься меня съесть?». Почему-то вспомнился Лондон: как-то пьянствовали в одном кабаке со знакомыми английскими актёрами, один, кажется, Шекспир, читал что-то вслух про жизнь и смерть. Тогда это казалось красивой игрой слов. Сейчас — прямое руководство к размышлению.
Я усмехнулся себе под нос:
— Есть или не есть… — пробормотал я низким, хриплым шёпотом, пародируя его. — Вот, мать его, вопрос.
И думал, что будет правильней. В душе-то я уже понимал, что съесть его и пить кровь не смогу, он точно не зверь, я ещё не спятил, чтобы на латыни с ними философские диспуты вести. Это первый факт. А дальше начинаются странные вещи: раз я не могу его съесть, значит, я признал в нём разумное существо, человека. И это уже не жалость, не слабость — это всего лишь логика моей собственной системы. А по этой системе людей не едят. Их убивают, продают в рабство, берут в плен, сажают в клетки и на цепь в конце концов, но не едят.
Смотрю на море, на качающиеся мачты, на солнце, блестящее в волнах, и думаю: всё, что я знаю о правилах, вере, законе и классификации — теперь проверяется одним вопросом: кого я на самом деле держу в клетке и является ли он едой или пусть даже лекарством?
— Есть или не есть… — повторил я ещё раз и тихо фыркнул.
Неожиданно мои умственные терзания получили наглядную, почти издевательскую демонстрацию.
С кормы послышался гвалт. Трое матросов волокли по палубе здоровенную черепаху, размером почти с бочку. Судя по лицам, они уже заранее видели в ней обед. Черепахи на корабле — дело обычное: они могут месяцами жить без еды и воды, радуя желудки матросов свежим мясом.