Время от времени, когда корабли сближались в спокойном море, к Корнелиусу на шлюпке приплывали его коллеги с «Зеемонда» или «Валка», или он отправлялся к ним для обмена результатами. Эти встречи напоминали собрания учёных обществ или алхимических кружков — сухие, деловые, лишённые всякого сочувствия к объекту изучения, но насыщенные терминами и наблюдениями. Они сравнивали записи, строили графики привеса, спорили о влиянии лунных фаз на аппетит, делились удачными находками. «На „Валке“ самка номер три дала прибавку в четыре фунта на диете из бараньих потрохов, смешанных с толчёным рисом», — доносились обрывки их разговоров. Это была наука прибыли в её чистом виде.
Эльфов кормили три раза в день, строго по часам. Помимо их собственной, добытой в посёлке пищи, в рацион входили лучшие крупы из наших запасов, засахаренные фрукты и только свежее мясо — от корабельных коз, свиней и пойманных черепах. Никакой солонины и каменных галет, которые надо отмачивать, чтобы не сломать зубы. Солёную, протухшую на солнце селёдку и червивые сухари ел экипаж. Матросы, проходя мимо клеток, могли лишь облизываться, глядя на деликатесы, которыми потчевали пленников, но ворчали беззлобно: все понимали — дело нужное. В случае успеха, когда живой товар будет продан с огромной прибылью, каждому что-то перепадёт и с того самого «жирка», который нагуляют докторские питомцы. Личный интерес каждого был накрепко привязан к показаниям весов.
Постепенно ежедневное взвешивание эльфов превратилось в главное событие и развлечение на корабле. Утром, после того как Корнелиус совершал обход, надсмотрщики выводили своих подопечных из клеток подышать свежим воздухом и вели к заранее подготовленным большим безменам. Когда доктор, в очках на кончике носа, громко и чётко оглашал результаты, палуба отзывалась дружным гулом. Хорошая прибавка встречалась криками одобрения и дружными аплодисментами. Отсутствие привеса или, не дай бог, потеря веса — шиканьем, улюлюканьем и всеобщим выражением негодования, как если бы фаворит в петушином бою сдался, не пролив ни капли крови. Заключались пари на следующий день. Обсуждения веса того или иного «длинноухого» почти полностью вытеснили разговоры о женщинах и родных краях. Иной раз казалось, что люди следят за этими цифрами с большим азартом и участием, чем за курсом корабля или силой ветра.
Корнелиус, движимый духом экспериментатора и коммерсанта, старался давать эльфам пищу как можно более калорийную и жирную. Он разработал особое блюдо — мелко нарубленные бараньи ливер, сердце и лёгкие, смешанные с овсяной мукой, растопленным салом и яичным желтком. При малоподвижном, клеточном образе жизни пленников это давало видимый эффект: тела постепенно начинали округляться, рёбра прятались под тонким слоем плоти. Впрочем, назвать результаты впечатляющими было трудно. Телосложение у эльфов от природы оставалось удивительно сухощавым, тонким и жилистым. Даже у женщин, которые фигурой и мускулатурой мало отличались от мужчин и скорее напоминали стройных, угловатых подростков. Их плоть, казалось, врождённо сопротивлялась излишеству и накоплению, словно сама природа лепила из неё дикого зверя, а не откормленного на убой домашнего скота.
Воду для эльфов не просто брали из бочек. Предварительно её тщательно обеззараживали добавкой креплёного вина или яблочного уксуса — после нескольких недель в тропических морях без этого питьё превращалось в рассадник зловредных миазмов. Кроме того, по настоянию Корнелиуса, использовали древний, описанный ещё Плинием способ: по ночам над бортом растягивали бараньи шкуры, которые впитывали ночную влагу, а на рассвете их отжимали, получая чистую пресную воду. В общем, всё лучшее, что могла дать корабельная жизнь, доставалось пленникам. Они пили чище и ели сытнее, чем любой матрос на этом судне и даже я, капитан.
Трудно сказать, понимали ли эльфы истинный смысл этой заботы. Внешне они держались с тем же ледяным, непроницаемым достоинством, на контакт не шли, взгляды отводили. По их бледным, словно высеченным из мрамора лицам невозможно было прочитать ни страха, ни ненависти, ни даже любопытства. После того как прошёл первый шок от плена и дурмана, они, казалось, окончательно смирились с судьбой и ушли глубоко внутрь себя, укрывшись непробиваемой бронёй отрешённости. Эмоции, живое движение души, они проявляли лишь в двух ситуациях: во время редких, под строжайшим надзором прогулок на палубе, когда им удавалось на мгновение встретиться глазами и обменяться парой тихих, быстрых слов на своём свистящем языке; и — что было особенно поразительно — при общении с животными.