Как говаривали древние, в здоровом теле — здоровый дух. Но справедливо и обратное: чтобы тело было здоровым и охотно принимало пищу, дух не должен быть убит. Всё, что поднимало настроение пленников или отвлекало их от мрачных мыслей, немедленно фиксировалось проницательным взглядом Корнелиуса и бралось на вооружение. Переломным моментом стал инцидент с той самой эльфийкой, что пыталась наложить на себя руки, разбивая голову о прутья. Её спасли, надели кандалы, чтобы не калечила себя, но она угасала на глазах, отказываясь от еды. Приходилось кормить насильно. Случайность — а может, провидение — свела её клетку с серой корабельной крысой. Вместо того чтобы в ужасе отшатнуться, пленница замерла, а затем протянула к грызуну тонкую руку. Та подошла. И произошло нечто удивительное: эльфийка ожила. Она начала понемногу есть, стала ухаживать за крысой, и её вес, на удивление всем, пошёл вверх.
Этот урок был усвоен мгновенно. Если дух лечится через душу, а душу этих существ трогает общение с тварями Божьими — что ж, тем лучше для нас. Вскоре возле каждой клетки появился свой «питомец»: у кого-то попугай ара, у кого-то ягнёнок из нашего скудного корабельного стада, у кого-то поросёнок, а с одним из пленников подружился наш корабельный кот. Результат превзошёл ожидания. Взаимопонимание между эльфами и животными установилось мгновенно и находилось на каком-то непостижимом, инстинктивном уровне. Не было ни приручения, ни дрессировки. Казалось, они понимали друг друга с полувзгляда, с полудвижения. Животные слушались эльфов беспрекословно, проявляя к ним поразительную нежность и преданность, которых никогда не показывали людям. Старый, ворчливый кот Пузан, десятилетиями считавший камбуз своей незыблемой вотчиной, внезапно забросил все свои дела и переселился на крышу клетки к одному из эльфов, тому самому, который знал латинский язык. Он лежал там часами, мурлыча свою монотонную кошачью песнь, а пленник иногда медленно проводил пальцами по его шерсти. И в этих простых жестах было больше подлинной заботы, чем во всех наших хлопотах по их откорму.
Именно в этот период, когда система давала видимые плоды, а трюм наполнился не только звоном цепей, но и тихим воркованием, блеянием и мурлыканьем, я и вызвал Корнелиуса на разговор. От него густо пахло уксусом, камфарой, сушёными травами, а также запахом еды, которой кормили эльфов.
— Ну что, доктор, — спросил я, присаживаясь на пустой ящик, — набирают вес наши живые инвестиции? Радуют акционеров?
Он снял очки, протёр их краем рубахи. Лицо его было усталым, но довольным.
— С Божьей помощью, капитан, растут. В среднем прибавили уже по три-четыре фунта на особь.
— Как думаешь, — начал я, не глядя на него, — эльфы — они всё-таки люди? Божьи твари? Или что-то третье, просто похожее на нас сверху?
Корнелиус задумался, помолчал и наконец ответил.
— С точки зрения естественной философии, как нам в Лейдене преподавали… Трудно сказать. Надо сравнить анатомию, расположение органов, измерить объём мозга, взвесить печень и селезёнку. Пока же, несмотря на внешние отличия — уши, разрез глаз, пропорции — сходства больше. Сам знаешь, люди между собой разнятся. Мавр из Берега Слоновой Кости или китаец — оба люди, но на нас с тобой не сильно похожи. Впрочем, не все учёные мужи с этим согласны. Парацельс, к примеру, считал, что существуют разные природы, созданные в разных звёздных сферах.
Он обернулся ко мне и сказал уверенно.
— Пока я исхожу из того, что их тела, в сути, не слишком отличаются от наших. Схожие гуморальные процессы, четыре сока… А уж есть ли у них бессмертная душа, созданная по образу и подобию, — он покачал головой, — тут я ничего сказать не могу. Эти вопросы не входят в мою компетенцию. Это к теологам. Почему ты спрашиваешь?
Я помолчал, глядя, как последний край солнца тает в море.
— Помнишь того эльфа? Которого мы взяли в плен в каменной ловушке? Его держат в клетке ближе всех к моей каюте.
— Самого гордого, — сразу отозвался Корнелиус. — Да. Судя по всему, вожак. Остальные смотрят на него, даже когда он молчит. Ест много, не капризничает, но в весе особо не набирает.
— Так вот, — сказал я тихо. — Он знает латынь. На хорошем уровне, не как я, но вполне. Утверждает, что принц, сын их королевы. Но главное не это, меня другое беспокоит.
Я повернулся к нему лицом.
— Он сказал, что его крестил итальянец. И что он верует в Бога.