Корнелиус замер с удивлённым выражением лица. Потом медленно облокотился на фальшборт.
— Да иди ты, — пробормотал он. — Вот это поворот. При мне он ни звука не издал, хоть реж. Если итальянец… Значит, католик? Папист?
— Именно.
— Иезуит, наверное. Эти везде пролезут, даже к эльфийской королеве под юбку или что она там носит…
— Меня волнует не это, Кор. Если его крестили всерьёз, если он христианин, пусть и заблудший, то значит, он признан человеком. А если человек — у него есть бессмертная душа.
Я сделал паузу, давая словам осесть в вечернем воздухе.
— Получается, что когда мы режем их на мясо и едим… мы совершаем смертный грех. Убиваем и поедаем себе подобных. Занимаемся людоедством перед лицом Господа.
Корнелиус долго молчал. Где-то кричала чайка. Наконец он поднял на меня тяжёлый, усталый взгляд.
— Михил, — сказал он. — Я их мяса не ел. Только кровь пил, как и все мы. И ты знаешь, что она делает. Это не суеверие. Это факт, который я могу задокументировать. Разве ты не здоров теперь? Разве язвы у матросов не затянулись? Английский король, говорят, лечит зубную боль порошком из перемолотого человеческого черепа. Европейская медицина использует порошок из мумий и жир повешенного при ревматизме — и то помогает. А здесь… здесь исцеляются болезни, перед которыми все врачи Парижа и Лейдена бессильны. Их природа — иная. Божественная или дьявольская — не мне судить. Такого не может дать простое человеческое тело. Значит, их природа — иная. А твой «принц»… Может, он лжёт, чтобы выжить. Наше дело — не души, а тела. Довезти эти тела до фактории Компании максимально тяжёлыми и сдать по весу. Всё остальное — дым.
Он положил руку на плечо. От него пахло пивом, ртутной мазью и непоколебимой уверенностью.
— Мой совет, капитан: не мучь себя вопросами, на которые у людей нет ответов. Наше дело — корабль, груз и пункт назначения. Довезём, сдадим, получим деньги. А уж совесть… — Он слабо улыбнулся. — Совесть — товар непрактичный. На бирже не котируется.
Мы ещё поболтали о рутинных делах и он пошёл к себе.
Я стоял на палубе. Ветер дул в спину ровно и сильно, паруса были туги от его напора. Корабль слушался руля и вёл нас верно — к богатству, к почёту, к жизни, о которой можно только мечтать.
Но под ногами, в самом чреве корабля, в трюме, пахнущем сеном, шерстью и тишиной, таилась отрава. И яд её был не в железе или порохе. Он был в трёх словах, сказанных на языке мёртвой империи: «Ты меня съешь?»
Я пытался внять доводам доктора. Заставить мозг крутиться вокруг фунтов веса, гульденов прибыли, поместья где-нибудь в зелёной долине, спокойной жизни, которая ждёт впереди. Но под вечный скрип снастей и завывание ветра в вантах подползало иное. Мысли, в которых не было места ни бухгалтерскому счёту, ни мудрёным рассуждениям о природе.
А только один вопрос, простой и страшный, как лезвие ножа:
Так всё же, эльфы люди или нет? Есть у них бессмертная душа или нет?
Глава 8: Семь смертельных стрел
Я — эльф Аэрандир. И как каждый эльф люблю порядок в душе, в жизни, во всём. Порядок — это воздух, которым мы дышим, и земля под нашими ногами. Не буря яростных эмоций, не жестокий порыв к героизму и не творческий экстаз, переливающийся через край. Это не про нас. Мы — созерцатели. Когда живёшь столетия, а то и тысячелетия, спешить некуда. Время течёт иначе, оно похоже не на бурный горный поток, а на широкую, глубокую реку. Есть время всё продумать, распланировать, найти своё точное, выверенное место в великой схеме бытия, набраться опыта неспешно, как дерево набирает годовые кольца. И тогда можно плыть по течению жизни, заранее зная, к какому именно берегу, под сень каких именно деревьев оно тебя вынесет. Гнев, паника, отчаяние — это не про нас. Это признаки несовершенства, неотёсанности духа, неумения видеть дальше собственного носа, дальше жалкого отрезка в несколько лет.
Поэтому, глядя на человека, с которым мне предстояло иметь дело — это странное, одетое в чёрное создание, чьи сородичи пожирали моих братьев и сестёр, — я был холоден и абсолютно спокоен. На моём лице не дрогнула ни одна мышца. Ничего не выдало ни того, что я предпочёл бы в этот миг опробовать остроту моего клинка на его бренной шее, ни мимолётного желания увидеть, как яркий огонь охватывает его судёнышко и взмывает вверх к звёздам, что были свидетелями нашего величия задолго до того, как первый человек поднялся с четверенек.
Люди… Удивительное, жалкое и опасное племя. Они стареют рано, стремительно, как увядает сорванный цветок. Ещё даже не научившись толком управлять своими буйными, хаотичными чувствами, они уже начинают разрушаться. Их кожа обвисает, покрывается сеткой складок и тёмных пятен. Мускулы, никогда не знавшие истинной гармонии силы и грации, становятся дряблыми. Спина, отягощённая грузом сиюминутных забот, сгибается. В их глазах, помимо редких вспышек ума, постоянно мелькает тень страха — страха перед неизбежным концом, который они чувствуют кожей. Не знаю, сколько лет легату Риччи. По людским меркам — много. Даже наши снадобья, приглушив его старческие хвори и отогнав тлен, не смогли вернуть ему молодость, лишь подарили отсрочку. Надеюсь, этой отсрочки хватит, чтобы он прожил до момента, когда мы найдём принца. А там… пусть растворится в земле, что породила это странное, алчное и неукротимое недоразумение, наводнившее планету.