Берег. Серый песок, резкий солёный ветер, крики чаек. Наши тяжело гружённые лодки начали стаскивать в воду. Вокруг них уже кипела работа — матросы спешно возводили из перевернутых ящиков и бочек низкий бруствер для защиты от стрел.
— На погрузку! По порядку! — Хендрик, весь в крови и копоти, строил людей, тыча алебардой. — Живой груз в первую очередь! Солонину — во вторую! Наших раненых — не бросаем, забираем всех!
Люди, задыхаясь, бросились к воде. Цепи зазвенели, эльфов, пытавшихся вырваться, били прикладами и волокли по песку. Короба, тюки и просто туши убитых эльфов швыряли в лодки. Всё происходило в оглушительном, сумасшедшем хаосе.И тогда они вышли из леса.
Казалось, сам лес сдвинулся с места и пошёл на нас. Они бежали плотной, молчаливой стеной. Мужчины, женщины. Лица — маски холодной, сконцентрированной ярости. Сотни луков взметнулись вверх единым движением.
— Ложись! Укрыться! — заорал кто-то.
Туча стрел взвилась в небо и обрушилась вниз тихим, смертоносным градом. Люди падали, вскрикивая, хватаясь за шеи, плечи, спины. Одна стрела воткнулась в песок в паре дюймов от моей ноги, с оперением из тёмно-зелёных перьев.
— Отвечайте залпами! — рявкнул я, отпрыгивая за укрытие из ящиков.
Со стороны лодок и из-за бруствера грянули мушкетные залпы. Дым застилал берег. Эльфы падали, но их было слишком много. Они шли прямо на наши позиции, через трупы своих сородичей. Их стрелы продолжали падать. Я видел, как молодой юнга с «Гронингена», парнишка лет шестнадцати, схватился за горло, из которого торчало оперённое древко, и беззвучно осел в воду, окрасив ее в розовый цвет. Видел, как один из молуккцев, с тремя стрелами в груди, встал во весь рост, завыл своим боевым кличем и рухнул замертво.
Это была мясорубка. Но мы были у воды. Последние люди повалились в лодки. Я стоял по пояс в ледяной воде, помогая втащить очередной окровавленный тюк.
— Капитан! На борт! — закричал рулевой моей шлюпки.
Я оттолкнулся от дна и вкатился внутрь. В тот же миг новая туча стрел просвистела над головами. Несколько с глухим стуком вонзились в дерево бортов. Одна сбила со шляпы белое страусовое перо, и оно медленно поплыло по кровавой воде.
— Греби! Греби! — ревели гребцы, и тяжёлые весла взметнули морскую пену.
Лодки, перегруженные до опасного предела, медленно, со скрипом стали разворачиваться и набирать ход. Эльфы выбежали на самую кромку прибоя. Они стояли там, по колено в воде, и продолжали стрелять.
И тогда с моря пришёл наш последний козырь.
Сначала — далекий, но раскатистый грохот, похожий на удар грома в ясном небе. Потом — пронзительный, нарастающий свист, рассекающий воздух. И наконец — удар. Первое ядро легло чуть левее, прямо у кромки леса, подняв фонтан земли, песка и щепок.
За ним — второй удар. Правее. Третий — чуть дальше по берегу, подняв стену воды и песка.
Наши корабли. «Гронинген», «Зеемонд» и фрегат «Валк» подошли ближе по сигналу с берега и открыли огонь из своих орудий. Они не пытались кого-то выцеливать, а методично обрабатывали береговую линию и кромку леса, создавая огненный и взрывной барьер между нами и эльфами. Карающий грохот артиллерии.
Лодки, наконец, вышли на глубокую воду. Гребцы, синие от напряжения, выбивались из последних сил. Я обернулся.
Берег тонул в дыму и пыли от разрывов. Сквозь рваные завесы клубов я видел их. Они всё еще стояли там, по пояс в воде. Уже не стреляли. Просто стояли. Сотни бледных лиц, сотни пар темных глаз, полных того же немого, вечного проклятия. Они смотрели, как мы увозим их родных. Как мы увозим их павших. Полоса воды между нами стала непреодолимой пропастью, наполненной горем и лютой злобой.
И тогда, сквозь этот тяжёлый, гнетущий взгляд и рёв отдающейся в костях канонады, пробился первый звук. Сначала один. Короткий, сдавленный всхлип. Потом ещё. И ещё. Это был не плач. Это был смех. Судорожный, надрывный, истерический хохот молодого моряка, сидевшего у борта и смотревшего на свои трясущиеся, покрытые сажей и чужой кровью руки.
Он словно сорвал какую-то задвижку. Волна смеха прокатилась по лодкам, подхватывая всё новых людей. Англичанин рядом со мной, здоровенный детина с глубокой царапиной через всё лицо, запрокинул голову и заржал так, что у него задрожали плечи, а из глаз по щекам потекли слёзы, смывая грязь белыми дорожками. Китайский кули, сидевший на ящике с солониной, трясся в беззвучном, судорожном хохоте, держась за живот.
Это был смех не от веселья. Это был хохот чистого, животного облегчения. Хохот тех, кто вырвался из пасти самого ада, кто минуту назад чувствовал на затылке ледяное дыхание мучительной смерти и вот теперь внезапно понял, что дышит, что жив, что между ним и гибелью — широкая полоса воды и грохочущие пушки его кораблей. Это был нервный, исступлённый выброс всей накопленной за ночь скованности, страха и ужаса. В этом смехе была и радость спасения, и отблеск только что пережитого безумия, и горькое осознание цены, которую мы все за это заплатили.