Воздух в нижнем трюме был густым и тяжёлым — запах смолы, сырого дерева, крысиного помёта и ещё чего-то сладковато-приторного, исходившего от бочек с особой солониной. Тусклый свет из открытого люка отбрасывал прыгающие тени на стены, борта и горы припасов. В глубине, за штабелями бочек с водой и сухарями, стояла клетка.
Рядом с ней, в неровном свете, сидел на корточках человек. Невысокий, тщедушный, в поношенных штанах и короткой куртке из грубой ткани. Азиат, кажется, японец. Он сидел неподвижно, подогнув ноги, и в полумраке его фигура казалась лишь ещё одним тёмным узлом в этой переплетённой паутине теней. Напротив, за толстыми железными прутьями, в позе, полной странной для узника непринуждённости, находился эльф. Принц Элронд.
Я подошёл ближе. Японец, услышав шаги, резко обернулся. Его плоское, скуластое лицо с тёмными внимательными глазами не выражало ничего. Увидев меня, он с неожиданной для такой позы проворностью склонился в низком поклоне, почти касаясь лбом грязного настила.
— Господин капитан, — произнёс он на ломаном, но понятном голландском. Твёрдый звук «г» дался ему с трудом, получилось нечто среднее между «х» и «г».
Это стало неожиданностью. До сих пор наше общение с японцами сводилось к общению на португальском. Наличие среди них человека, способного выучить хотя бы несколько фраз на моём родном языке за время плавания, говорило либо о таланте в изучении языков, либо о скрытых мотивах.
— Ты знаешь голландский? — спросил я, не скрывая удивления.
— Очень мало, — ответил он, всё ещё не поднимая головы высоко. — Очень плохо. Учить здесь. На корабле.
— А латынь? — перешёл я на неё.
На скулах японца дрогнули едва заметные мышцы. Он медленно поднял взгляд.
— Да, господин.
— Откуда?
— Я из Нагасаки. Был переводчиком. Переводил для падре с португальского и латыни на язык моего народа. Я христианин. В крещении — Паулу.
Он произнёс это просто, без намёка на гордость. Нагасаки был японским портом, где смешивались культуры и языки. Там можно было выучиться и узнать многое и многих, особенно будучи переводчиком — профессия, требующая гибкого ума и памяти. И вот этот человек, ученик католической миссии в Азии, сидел в трюме голландского протестантского корабля, нанятого Ост-Индской компанией.
— Почему ты не сказал о своём знании раньше?
— Меня не спрашивали, господин, — ответил он с той же невозмутимой прямотой. — Я нанят как солдат и рабочий. Мои языки… в контракте не значились.
Странно. Человек со знанием языков и всего лишь солдат.
— И что ты здесь делаешь, Паулу?
— Помогаю доктору. Ухаживаю за пленными. Кормлю, убираю. Он сказал, что они… не как люди. Что нужен осторожный уход. Я вызвался.
Я перевёл взгляд на эльфа. Тот не шевелился, наблюдая за нашим диалогом с отстранённым, изучающим интересом, с каким учёный наблюдает за взаимодействием двух редких забавных зверушек. Луч света выхватывал его черты: безупречно правильные, холодной красоты. Серебристые волосы, казалось, светились изнутри в полумраке. Он сидел, откинувшись на свёрнутое одеяло, одна рука покоилась на согнутом колене. Поза говорила не об унижении плена, а о терпеливом ожидании. На его лице играла лёгкая, едва уловимая улыбка.
Я кивнул Паулу.
— Оставь нас.
— Да, господин.
Японец с лёгкостью поднялся, коротко поклонился и направился к лестнице. Его босые ступни не издали ни звука.
В трюме воцарилась тишина, нарушаемая лишь вечным скрипом корабельного набора и плеском воды за бортом. Я повернулся к клетке.
— Вы находите интересных собеседников, принц, — сказал я по-латыни.
Эльф медленно перевёл на меня свой взгляд.
— Да, он интересный собеседник, капитан, — ответил эльф. — Он задаёт вопросы о вещах, которые, как ему кажется, должны нас объединять. О вере. О душе.
— И что вы ему отвечаете?
— То, что я христианин, хотя и эльф. Для него эти два понятия, кажется, исключают друг друга.
Я прислонился к холодному, липкому от влаги брусу переборки. Кот, чёрно-белый корабельный крысолов, прошедший с нами полмира, бесшумно спрыгнул с балки и уселся на крышу клетки, свесив пушистый хвост. Он смотрел на эльфа с кошачьим, полным безразличием хищника к равному хищнику.
— А как вы переносите плавание? — спросил я, меняя тему. — Ваши сородичи… они не страдают от моря? Тошноты, слабости?
Он слегка наклонил голову.
— Нет. Мы не знаем такой болезни. Море для нас — лишь другая стихия, не более враждебная, чем лесная чаща или горный ветер. Хотя… — в его голосе впервые прозвучал оттенок сухой иронии, — замкнутость этого пространства, эта теснота давит. Она утомляет дух, а не тело.