— Рад, что ваше физическое состояние остаётся хорошим, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали в ушах цинично и плоско.
Улыбка на его лице стала чуть шире.
— Да. Это должно вас радовать. Качество товара, как я понимаю, даже улучшается, судя взвешиваниям. Ваши наниматели будут довольны.
Слышать это было неприятно. Принц напомнил, что он и остальные эльфы для нас всего лишь ценное мясо. Но в его тоне не было ни покорности, ни страха. Была лишь мрачная ирония. Я вдруг с абсолютной ясностью осознал, что он не просто принял свою участь. Он её изучал. Также как и меня.
— Вы… необычный пленник, — выдавил я.
— Возможно, мне не приходилось попадать в плен до этого, — просто ответил он. — Принятие реальности — первый шаг к её пониманию. А понимание может пригодиться позже.
В его словах был холодный расчёт.
Я решил пойти ва-банк. Если он был христианином и имел дело с иезуитом, то тема веры должна была для него быть важной.
— Падре Маттео, — начал я. — Он рассказывал вам о других христианах? О тех, кто не подчиняется Риму?
Эльф задумался на мгновение.
— Он упоминал о еретиках. О мятежниках против законной власти. О тех, кто из гордыни исказил учение. Его слова были полны сожаления и уверенности в их заблуждении. В подробности он не вдавался. Видимо, не считал это нужным для моего образования.
— Я — один из таких мятежников, — сказал и начал говорить. Не проповедовать, не оправдываться. А рассказывать правду как понимал её сам. Я говорил о Нидерландах, о наших городах, построенных на болотах и отвоёванных у моря. О праве муниципалитетов самим управлять своими делами. О том, как король Филипп, наш законный государь, прислал герцога Альбу для усмирения. О «Кровавом совете», который отправлял на плаху людей за одно лишь подозрение в неправильной вере. Я говорил о налогах, которые душили нашу торговлю, о запрете проповеди нашей веры, о солдатах испанских терций, размещённых в наших же домах.
Я не говорил о свободе совести как о возвышенном идеале. Я говорил о ней как о практической необходимости для того, чтобы наш порт, наш банк, наш рынок могли работать. О том, как Вильгельм Оранский, наш штатгальтер, сначала пытался договориться, а потом взялся за шпагу, когда понял, что договориться невозможно. О том, как мы, купцы, рыбаки, ремесленники, годами обороняли наши города, пробивая дамбы и затапливая свою землю, лишь бы не сдать город испанцам, считавшим нас еретиками. О том, как после убийства Вильгельма мы не сложили оружия, потому что сдаться означало позволить растоптать весь уклад нашей жизни, который мы считали правильным и угодным богу.
Я говорил о наших проповедях на голландском языке, который каждый мог понять. О Библии, переведённой на народный язык, а не запертой в латинских словах и доступной лишь для одних священников. Я объяснял, что мы готовы были умирать за право оставаться самими собою.
Он слушал и не перебивал. Его взгляд был прикован ко мне, но казалось, он видит не моё лицо, а те события, которые я описывал: залитые водой поля, дымящиеся стены, суровые лица проповедников среди развалин. Когда я замолчал, в трюме долго стояла тишина. Даже кот перестал вилять хвостом.
— Вы воюете, — произнёс наконец эльф медленно, обдумывая каждое слово, — не за новую истину. Вы воюете за старую истину, но увиденную вашими собственными глазами. Истолкованную вашим разумом. И за землю, которая ваша, потому что вы её отстояли у моря и у врага.
Я кивнул, соглашаясь.
— Можно сказать и так.
— И падре Маттео, и вы… вы оба ссылаетесь на одного Бога. На одно Писание. Но видите в нём разное. И готовы убивать за это разное виденье.
Он откинулся назад, и его серебристые волосы рассыпались по плечам. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь гнилые доски палубы, сквозь толщу океана и времени.
— Любопытная симфония, — тихо произнёс он. — Столько голосов. Столько оттенков. Но все поют об одном, но слышат только себя.
Потом он снова посмотрел на меня. В его глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Лишь понимание. Холодное, безличное, как понимание закона физики.
— Вы убиваете друг друга из-за различий в толковании одного и того же. А нас вы убиваете… потому что мы — другое. И потому что наша плоть и кровь для вас — лекарство. Очень ценное лекарство, как золото или пряности. Забавно.
Он не обвинял, просто констатировал факт. Вся наша борьба, вся наша доблесть, война за свободу совести — здесь, в этом зловонном трюме на краю света, сводилась к простейшему акту хищничества. Мы были не лучше испанской инквизиции, сжигавшей еретиков. Мы рубили их на куски и засаливали их в бочках. На несколько минут воцарилась тишина.