Из его слов следовало, что человечество не едино. Оно расколото на сотни, если не тысячи разнообразных государств, королевств, республик, вольных городов. Все они не только торговали и обменивались знаниями, но и жестоко воевали между собой. Даже выходцы из Европы, занимающиеся морской торговлей, к которым принадлежал и сам Риччи, не были едины. Голландцы, которых мы преследовали, вели беспощадную войну со своей же законной метрополией — Испанией. Португальцы соперничали с теми и другими. Англичане лезли всюду, где могли. Притом относительно недавно религия у них всех была единой, а теперь англичане и голландцы стали еретиками. Риччи пытался объяснить, чем они хуже католиков, но мне показалось, что существующие противоречия с ними большей частью надуманы и за ними лежит что-то более материальное. И при этом Европа была лишь малой частью человеческого мира. По словам легата, существовали несколько гигантских государств, чья мощь казалась невообразимой. Турция с её бесчисленными армиями и флотом. Индия с её несметными богатствами. И особенно — Китай. О нём Риччи рассказывал больше всего, ибо прожил там много лет, стараясь популяризировать своё учение, и, как он утверждал, достиг в этом немалых успехов.
Китай, с его слов, не просто обширная, плотно заселённая империя. В нём проживали десятки миллионов человек — число, которое заставляло меня похолодеть, на его фоне эльфы были разве что крупным племенем. И эта империя обладала колоссальной армией, вооружённой пороховым оружием — не единичными мушкетами, а целыми полками, а пушки разных систем исчислялись сотнями. Более того, у императора в подчинении были десятки тысяч всадников, великолепных стрелков из лука. От захвата всего известного мира Китай, по словам Риччи, удерживало лишь необычное для людей миролюбие и глубокая уверенность в собственном культурном превосходстве. Китайцы предпочитали жить у себя дома, совершенствуя свои искусства и науки, и смотрели на внешний мир со снисходительным любопытством, они считали, что лучше и совершеннее их страны в мире нет. Насчёт их мудрости я был настроен скептически — человек и мудрость вещи плохо совместимые, некоторые из них её постигают в какой-то степени, но уже тогда, когда срок их жизни заканчивается? Впрочем, в миролюбие китайцев отчаянно хотелось верить. Пока нам было достаточно голландцев.
Чем больше я узнавал от Риччи о том, как изменился мир за прошедшие тысячелетия, тем яснее понимал: ситуация гораздо, неизмеримо хуже, чем представлялось нам в наших зелёных лесах и степях. Набеги немногочисленных банд охотников, которых мы легко отражали, были всего лишь лёгкой неприятностью, комаром, жужжащим у уха. Реальная же угроза дремала там, на материках, в виде этих спящих пороховых империй, и неизвестно, когда и почему они могут проснуться.
Как только корабль отплыл, я сразу дал понять Риччи, что мы не собираемся быть на корабле простыми пассажирами и готовы активно помогать управляться с кораблём. Вызвано это было не из желания облегчить труд матросов. Нами двигало более приземлённые и рациональные стремления — постигнуть навыки управления человеческим кораблём. Он разительно отличался от эльфийских, и наш опыт в мореплавании был здесь мало применим. Учиться навигации, человеческим способам вычисления пути по звёздам и примитивным инструментам, нам было не нужно. Впрочем, они считали это секретом, что у нас вызывало лишь ироническую улыбку. Наши собственные методы, отточенные веками наблюдений за небом и течениями, были и точнее, и удобнее. С парусами было сложно, хотя с точки зрения эльфа это была достаточно странная конструкция, но нельзя ей было отдать должное в определённой эффективности, учитывая, из каких материалов они были сделаны. Понимание, как поставить их против ветра, как управляться с канатами и блоками, как чувствовать судно — это знание могло спасти жизнь. Если придётся пользоваться трофейным судном, или если наша хрупкая договорённость с людьми даст трещину и экипаж станет нам враждебен, эти навыки станут вопросом выживания и ключом к выполнению задания. Мы наблюдали, запоминали, а потом и сами тянули канаты, крепили паруса, стояли у руля под присмотром удивлённого, но не протестующего рулевого. Наши руки, привыкшие к луку и тонкой работе, учились новому ремеслу.
И вот, наконец, наступил тот день. Наш дозорный — это был Сэлигор, забравшийся на верх мачты, — подал оттуда условленный знак. На горизонте, в направлении, куда Упрямо указывал медальон, появилась точка. Потом вторая, а затем и третья. Мы их настигли. По крайней мере, суда были европейской постройки — высокие кормы, определённый рисунок парусности. А на них наши братья и сёстры. И принц, которого надо было вернуть любой ценой. Дальше следовало быть осторожными как никогда. Если нас заметят и решат атаковать, то нам придётся спасаться бегством, достаточно будет одного залпа, чтобы отправить наш кораблик на дно. Да и не хотелось дать понять врагу, что его преследуют. Чем неожиданней удар, тем больше шансов на успех.