Я обвёл взглядом каюту. Каждая деталь, каждая мелочь была продумана. Светильник в углу — не масляная лампа, не свеча. Ровное, холодное свечение исходило от прозрачного шара размером с детскую голову, внутри которого переливалась мутная, жемчужная дымка. Он не мерцал, не коптил, не грел. Просто давал свет. Я смотрел на него и не мог понять, как это работает. Огонь без огня.
Рядом с ложем — небольшой столик из того же тёплого дерева. На нём — чаша с водой и сухая салфетка из ткани, которую я сначала принял за бумагу. Она была тонкая, почти невесомая, но когда я взял её в руки — не порвалась, не смялась, а мягко прогнулась под пальцами. Я вытер лицо. Ткань впитала воду мгновенно, не оставив ни капли.
Под столиком лежал коврик. Я не сразу заметил его, а когда увидел, не поверил своим глазам. Он был сделан не из шерсти и не из хлопка. Это была настоящая трава. Живая, зелёная, ровно подстриженная и уложенная плотным, упругим слоем. Я коснулся её пальцем — она была прохладной, мягкой и пахла утренним дождём. Пахла землёй и домом, который я не видел много лет.
Я положил ладонь на него и вспомнил детство: маму, отца, братьев и сестер, наши игры и веселье.
Но главное чудо находилось у противоположной стены.
Окно. Точнее, не окно, а нечто, что я сначала принял за картину. Прозрачная, гибкая поверхность в изящной деревянной раме занимала почти всю стену от пола до потолка. Я подошёл ближе, разглядывая её. Не стекло — стекло так не гнётся, не хрусталь — хрусталь не бывает прозрачным насквозь и матовым одновременно.
Принц перехватил мой взгляд.
— Нажми внизу, слева, — сказал он.
Я нащупал пальцем небольшую выпуклость, едва заметную на гладкой поверхности рамы. Нажал. И прозрачная плёнка бесшумно пошла вверх, сворачиваясь в аккуратный, плотный рулон в верхней части рамы. В каюту потянуло солёным воздухом, запахом моря, водорослей и чего-то ещё — далёкого, открытого простора. Я высунул руку наружу, по локоть. Ветер трепал рукав, вода внизу пенилась, разрезанная острым носом корабля.
— Закрывается так же, — сказал Элронд. — В обратную сторону.
Я нажал на другую выпуклость, справа. Плёнка послушно поползла вниз, плотно прилегая к раме, отсекая ветер, звуки, запахи. В каюте снова стало тихо, только ровный, едва слышный шум океанских волн.
Я провёл пальцем по поверхности. Тёплая. Не холодная, как стекло, не ледяная, как металл. Живая, что ли.
— А это? — я коснулся другой выпуклости, чуть выше, у самого края рамы.
— Затемнение, — ответил Элронд. — От яркого солнца.
Я нажал и прозрачная поверхность начала темнеть — медленно, плавно, словно нехотя. Сначала появилась лёгкая дымка, как на глазу у старика. Потом дымка сгустилась, и свет в каюте приглушился, стал мягче, теплее, почти оранжевым. Я нажал ещё раз — стекло посветлело, вернуло прежнюю прозрачность.
Я нажимал снова и снова. Затемнял до черноты, делал прозрачным, снова затемнял. Открывал окно, закрывал, открывал наполовину, на четверть, оставлял узкую щель. Принц молча наблюдал за мной, и в уголках его губ блуждала тень улыбки. Он не смеялся надо мной. Он просто смотрел, как ребёнок смотрит на другого ребёнка, впервые увидевшего снег.
— Детская игра, — пробормотал я, убирая палец. — У нас в Амстердаме таких штук чуть ли не в каждом доме, и они даже лучше.
— Разумеется, — сказал Элронд. — Я ни мгновения в этом не сомневался.
Глаза его смеялись. Я отвернулся к окну, делая вид, что изучаю узоры на раме. На самом деле я просто не хотел, чтобы он видел моё лицо. Потому что на нём, кажется, было написано что-то очень глупое. Что-то вроде восторга.
Кровать. Я даже не знал, можно ли назвать это кроватью. Ложе — вот более правильное слово.Это не было мягкой периной, от которой потом болит спина. Это не было жёсткой доской, на которой просыпаешься с затёкшими боками. Это… принимало тебя. Тело проваливалось в него ровно настолько, чтобы почувствовать поддержку, и при этом оставалось ощущение невесомости. Словно ты лежишь на облаке, которое специально для тебя сгустили. Я лёг, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений на несколько часов. Когда проснулся, затылок почти не болел.
В каюте нас было двое. Почему нас не разделили, оставалось загадкой. Я — человек, враг, охотник на эльфов, каннибал, если называть вещи своими именами. Он — принц, наследник королевы, живой товар высшей пробы. Нас должны были разместить по разным каютам, но поселили в одной. Места больше не было? Вряд ли.