Тем временем разведчики уходили вдоль побережья и вглубь острова. Возвращались с одним и тем же: ни людей, ни их следов нет.
На материке, за проливом, тоже пока никого не видели. Но туда ходить пока не рисковали — слишком далеко, слишком опасно.
— Тем лучше, — сказал Мехмед-паша, выслушав доклады.
Инженеры тем временем копали колодцы. Рядом с ними закладывали огороды. Привезённые с собой семена риса, овощей, бобовых ссыпали в разрыхлённую почву, поливали водой из свежих колодцев.
Крепость росла на глазах. День за днём, бревно за бревном, камень за камнем. Временные стены уже стояли, каменные поднимались медленно, но верно. Рвы перед ними выкопали сразу, глубиной в человеческий рост, — пусть сухие, но препятствие.
Мехмед-паша, обходя стройку вечерами, думал о том, что франки когда-нибудь узнают об этой крепости. И тогда начнётся война не на жизнь, а на смерть. Но пока у него было время. Время строить, время запасать, время готовиться.
Но крепость была лишь половиной дела. Мехмед-паша приплыл сюда не для того, чтобы сидеть за стенами и высматривая франков в море.
— Пора, — сказал он, собрав капитанов и инженеров. — Стены уже стоят, от внезапного нападения отобьёмся. Теперь надо понять, кто здесь живёт и где искать этих… эльфов.
Небольшие корабли — те, что помельче, — уходили вдоль побережья на восток и запад. Им было велено держаться в виду берега, заходить в каждую бухту, высматривать дымы, тропы, любые следы человека — или того, кто здесь живёт вместо человека. Штурманы старательно зарисовывали очертания береговой линии, отмечали глубины, опасные рифы, удобные для высадки места. Австралия медленно ложилась на бумагу.
На сушу уходили отряды по два-три десятка человек вглубь острова и на материк отрядами по два-три десятка. На случай встречи с хозяевами этих земель Мехмед-паша разработал целый церемониал. Не набрасываться, не хватать, не убивать. Подходить медленно, показывать пустые руки, раскладывать на земле подарки: ткани, ножи, бусы, зеркальца — всё, что брали с собой для таких случаев. Если ответят миром — слать послов с дарами побогаче. Если нападут — отступать к крепости, но без лишней крови. Война с теми, чья плоть тебе нужна, — глупость. Союз — вот что принесёт настоящую выгоду.
— Запомните, — наставлял Мехмед-паша. — Нам нужна не война. Нам нужны они сами. Живые, здоровые, дружественные. Если мы придём к ним с мечом, они разбегутся, а если они станут нашими союзниками, если примут ислам, если увидят в нас защитников от португальцев, которые охотились на них как на зверей, — тогда мы получим всё. И их кровь или из чего там они эликсир делают, и их землю, и их души.
Разведчики уходили вглубь неизведанного континента. А крепость на острове ждала и готовилась к приёму гостей. Любых, и врагов, и друзей.
Глава 18: Битва янычар с кенгуру
Мехмед-паша восседал на своём Буцефале — так командующий с иронией именовал суматранскую лошадку, едва превосходившую размерами осла. Рядом гарцевали телохранители на таких же низкорослых, но выносливых пони, и вся эта кавалькада вызывала у паши невольную усмешку. Особенно когда память возвращала Шаркана — арабского жеребца, оставленного в Стамбуле. Тот был подарком самого египетского паши: серебристо-белый, с тонкими, как у газели, ногами, широкой грудью и глазами, полными огня. Шаркан носился по ипподрому так, что ветер свистел в ушах, а грива развевалась боевым знаменем.
Глядя на нынешнего «скакуна», Мехмед-паша только вздыхал. Но арабские кони, гордость турецкой кавалерии, в трюмах дохли как мухи — нежные, чистопородные, они не выносили качки, сырости и вонючего сена. А эти низкорослые, лохматые, с широкими копытами зверьки, которых ачехцы дали туркам, оказались на удивление живучими. Их предки тысячелетиями паслись в джунглях и на болотах, жрали что попало и не знали стойла. Вот и пришлось командующему экспедицией гарцевать на ослоподобном пони. Статус обязывал: командир не может ходить пешком, как простой матрос. Можно было бы, конечно, воссесть на слона — серая махина с длинным носом выглядела внушительно, но паша пока не доверял этому чудищу. Слон — он слон и есть: наступит ненароком, и поминай как звали.
Вдруг в лагере начался галдёж. Бровь паши недоумённо поползла вверх. Что за вольности в военном лагере, когда до сигнала «отбой» ещё далеко? Мехмед-паша уже открыл рот, чтобы рявкнуть на нарушителей дисциплины, но бровь взлетела ещё выше, когда показался виновник переполоха.