Местное прыгающее животное скакало на двух задних ногах, притом на редкость резво. Огромный самец метался по лагерю, уворачиваясь от десятков рук. Ростом с человека, с длинными, мускулистыми руками и мощными ногами — он был во много раз крупнее тех, что попадались раньше. Все разом бросили работу и с жутким шумом принялись ловить пришельца.
Крики «Живьём брать прыгающего козла!» и «Лови тушканчика, подарим султану!» неслись со всех сторон. Зрелище было до слёз забавным. Вот один из янычар встал перед прыгуном, расставив руки, и тут же получил мощный удар в живот — боец покатился в пыль, вызвав взрыв хохота у товарищей. Другой попытался ухватить зверя за хвост, но лягающийся гигант отправил незадачливого охотника в полёт — тот отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Третий, самый сообразительный, набросил на шею животного аркан, но пленник рванул так, что чуть не вырвал верёвку из рук. Четверо солдат повисли на другом конце, удерживая добычу, пока остальные набрасывали новые петли. Наконец возмутитель спокойствия был пойман, повален на землю и крепко-накрепко связан.
Толпа сгрудилась вокруг, разглядывая удивительное создание. Кто тыкал в него пальцем, кто пытался потрогать шерсть, кто спорил, съедобное оно или нет.
Мехмед-паша тоже проявил любопытство. Командующий спешился с Буцефала, передал поводья слуге и, сопровождаемый телохранителями, направился к толпе. Солдаты почтительно расступились, открывая взгляду поверженного зверя.
Да, зверь был необычный. Ростом с человека, серо-коричневая шерсть, длинные задние лапы, мощный хвост, которым он опирался о землю, и маленькая голова с настороженными умными глазами. Мехмед-паша сразу оценил диковину: такой подарок молодому султану Ахмеду придётся по вкусу. Живой зверь с края света — это тебе не золотая посуда и не дамасские клинки.
Командующий уже открыл рот, чтобы отдать распоряжение, как вдруг поймал себя на другой мысли. Горькой, как полынь.
Да, визирь Соколлу ловко придумал спровадить его подальше — дальше, чем когда-либо отправлялся хоть один из подданных Османской империи. С глаз долой, из сердца вон. Пусть, мол, этот выскочка, выкрест, возомнивший себя великим полководцем, погниёт где-нибудь в океане, подальше от дворцовых интриг и от ушей падишаха. Мехмед-паша усмехнулся про себя. Ничего. Этот упрямец ещё покажет, что с ним так просто не справиться. Когда паша вернётся с победой, закрепив за Турцией огромные земли, и привезёт волшебный эликсир, кое-кому из дивана придётся несладко. А кое-кто, может быть, и получит от Повелителя шёлковый шнурок, чтобы удавиться.
Мехмед-паша тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и повернулся к писарям.
— Зверя держать на привязи, — приказал командующий. — Обеспечить водой и кормом. Выясните, что ест. И соорудить загон, чтобы не убежал. Если сдохнет — шкуру спущу.
Команда засуетилась вокруг пленника, а Мехмед-паша подозвал летописца экспедиции, Ибрагима эфенди из Алеппо — учёного мужа с длинной седой бородой и живыми внимательными глазами.
— Ибрагим-эфенди, — паша указал на зверя. — Опиши нам этого гостя. Да так, чтобы когда в Стамбуле прочтут, все ахнули.
Летописец улыбнулся в бороду, достал кожаную тетрадь, остро отточенный калам и устроился поудобнее. Он долго разглядывал связанное животное — водил пальцем по воздуху, будто измеряя пропорции, шевелил губами, подбирая слова. Потом медленно, с чувством, вывел первую строку.
— Сичран, — пробормотал он себе под нос. — Прыгун. Хорошо звучит по-нашему.
Вокруг уже собралась толпа любопытных. Солдаты заглядывали через плечо, пытаясь разобрать каракули, но Ибрагим-эфенди писал быстро и не обращал ни на кого внимания.
Много лет спустя, когда этот дневник ляжет в основу знаменитого на весь мир труда «Китаб аль-Иктишаф» — «Книга Открытий», — именно эти строки будут переписывать десятки раз, добавляя к ним новые наблюдения, рисунки, карты. Учёные из Каира и Багдада, Лондона и Парижа будут спорить, существует ли на самом деле этот зверь или это выдумка старого путешественника. А тогда, в тот самый день, Ибрагим-эфенди начал составлять первое описание кенгуру:
«В году 1018-м хиджры, в месяц раджаб, когда мы уже заложили крепость на островах Тиви, случилось в лагере нашем великое смятение. Ибо ворвался в стан зверь невиданный, доселе никому из правоверных незнакомый. Ростом он с осла доброго, но на двух ногах скачет, хвостом своим мощным о землю опираясь, словно бедуин на посох. Шерсть на нём мышиного цвета, а голова — заячья, с ушами небольшими и глазами быстрыми. Лапы передние короткие, но жилистые, и когти на них, словно у медведя, только меньше. А задние лапы — вдвое длиннее передних, и силой такой обладают, что одного нашего янычара, на пути его вставшего, в пыль опрокинули. Имя ему Торбалы Сичран, ибо в утробе у самок, как потом узнали, есть природная сума, куда детёнышей своих прячут, словно купец монеты в кисет. И поняли мы, что диковин сих в земле сей будет много, ибо сам Всевышний создал здесь тварей, каких ни в Румѐлии, ни в Арабистане, ни даже в Индостане не видывали».