Ссылка в далёкую экспедицию стала приговором, обёрнутым в шёлк почётной миссии. Формально — высочайшее доверие, важнейшее поручение, от которого зависит здоровье самого владыки Высокой Порты. Фактически же — способ убрать опасного выскочку подальше от двора, где кипели интриги, где ковались союзы и где любое неосторожное слово могло стоить головы.
«Я ещё легко отделался», — подумал паша, глядя, как туман медленно меняет очертания стамбульских дворцов на нечто иное, не столь узнаваемое. Если бы не эта экспедиция, если бы не срочная нужда в человеке, способном организовать дело за тысячи миль от империи, — скорее всего, он уже лежал бы на дне Босфора с камнем на шее. Или, что ещё хуже, кормил бы вшей в подземельях Едикуле, дожидаясь, когда палач вспомнит о его существовании.
Туман качнулся, и вместо дворцов проступили сады — пышные, зелёные, полные роз и кипарисов. Эдирне, где он провёл детство. Прохладная тень платанов, журчание воды в фонтанах, запах цветущих апельсинов... Паша даже зажмурился, пытаясь удержать видение.
— Эфендим, кофе готов.
Голос Мустафы, его личного слуги, вернул его к реальности. Мехмед-паша открыл глаза — туманные видения дрогнули и рассыпались, уступая место серой, влажной мгле австралийского утра.
— Хорошо, — кивнул он. — Неси сюда.
Мустафа принёс кофе на маленьком медном подносе — турку с дымящимся напитком, одну пустую чашечку, кувшинчик с холодной водой. Поставил на низкий столик, поклонился и отошёл к костру.
Костёр горел чуть поодаль, над ним, на двух крепких рогатинах, вбитых в песок, лежала длинная железная перекладина — вертел. На нём, медленно вращаемый, чтобы пропекался равномерно, была насажена большая туша.
Паша уже знал, что это за зверь — вчера охотники притащили двух таких. Огромные двуногие птицы, выше человеческого роста, с мощными ногами и маленькими головами. Местные страусы, как окрестил их лекарь. Мясо у них оказалось тёмным, сочным, чем-то напоминавшим молодую говядину, но с тонким, неуловимым привкусом дичи.
Мустафа деловито орудовал у костра, где на вертеле жарилась огромная птица. Рядом на плоском камне уже лежала стопка тонких лепёшек — испекли с утра на углях. В глиняной миске мариновался лук с сумахом.
От поджаристой корочки, с которой стекал прозрачный жир, падая на угли и взрываясь облачками ароматного дыма. Запах был такой, что хоть сейчас переноси в любую харчевню близ Галатского моста — там точно так же жарили мясо, заворачивали в тонкий лаваш, посыпали зеленью и луком. Там пахло домом.
Он опустился на подушки, которые Мустафа предусмотрительно разложил на ковре, и принял из рук слуги маленькую чашечку.
Кофе был сварен идеально. Густая чёрная пена покрывала поверхность, аромат — густой, горьковатый, с едва уловимой кислинкой — ударил в ноздри. Мехмед-паша сделал маленький глоток и зажмурился.
Это был первый кофе, сваренный на этой земле. Кофе Австралии. Мустафа привёз с собой не только зёрна, но и турку, и варил точно так же, как варил в Стамбуле, как варили его отец и дед. Раскалённые угли, медленное томление, ни капли спешки — только так рождается настоящий кофе.
Пар от напитка поднимался вверх, смешиваясь с утренним туманом, и в этом смешении видения становились ещё ярче. Паша снова увидел стамбульскую гавань Золотой Рог — сотни кораблей у причалов, галеры с длинными вёслами, торговые суда, пришедшие из всех концов света. Увидел баню, свою любимую, Чемберлиташ — мраморные полы, тёплый пар, искусные массажисты, разминающие уставшие после походов мышцы. Увидел, как после бани пьёт тот же кофе, лёжа на прохладном мраморе, и слушает, как плещется вода в бассейне...
«А в принципе, — подумал он, отпивая ещё глоток, — здесь не так уж и плохо».
Он оглядел лагерь.
Лагерь просыпался. Солдаты вылезали из палаток, потягивались, направлялись к походным кухням, где уже закипали котлы с похлёбкой. Кто-то тащил охапки хвороста, кто-то чистил доспехи и точил оружие. Лагерь жил своей обычной утренней жизнью — такой же, как в любом другом месте, где останавливались османские войска.
И устроен он был по всем правилам военной науки.
Центральный шатёр паши — просторный, с поднятыми для проветривания стенками — стоял на естественном возвышении. Отсюда открывался вид и на море, и на пролив, и на материк вдалеке. Рядом — шатры его приближённых: оруженосца, личного секретаря, повара, имама. Чуть поодаль — ровные ряды солдатских палаток, разделённых по ротам и взводам. Всё как в походе на Персию или Венгрию, только вместо гор и степей вокруг — странные деревья с узловатыми стволами и жёсткой листвой.